– Верблюд, румяный верблюд! – простонал дядя Лен, мрачно направившись в гостиную. – Роуз, голубушка, присядь, – сказал он и закурил трубку. – Лил в последнее время не расспрашивала тебя про Нэнси?
– Да, но мы, конечно, с ней не виделись, – ответила я. – Мы, как и тетя Лили, получаем от нее письма, но ее дядя не пускает Нэнси к нам в гости, хотя мы уже много раз ее звали.
Он снова застонал.
– Лил вечно за нее переживает. Только и слышишь, что Нэнси да Нэнси, – сказал дядя Лен. – Это стыд и срам. – Я поняла, что, если бы не мое присутствие, он выразился бы более экспрессивно. – Если бы Лил не родилась такой ужасной образиной с мешком костей вместо фигуры, то завела бы своих детишек и не мучилась бы из-за этой маленькой замухрышки. По крайней мере, у нее был бы мужчина. У нас нет детей, но, пока я жив, у Милли есть я. Бог ты мой, надеюсь, Лил не переживет нас с Милли. – Пару минут он посасывал трубку, безутешно глядя сквозь дым. – А маленькая замухрышка – такое же страшилище?
– Нет, – ответила я. – У нее чудесные золотистые волосы до самой талии.
– Но, судя по фотографии, лицо у нее никакое, – заметил дядя Лен. – Девушка не может заполучить мужчину, если ей приходится все время держаться к нему спиной.
– Вы ошибаетесь насчет Нэнси, – возразила я. – В ней что-то есть. – Но я не могла объяснить, что именно. Эту слабую, терпкую сладость, похожую на вкус малины, этот вид, будто она находится под властью злых чар и развеивает их с помощью иронии, я не могла тогда определить даже самой себе. – Она выйдет замуж, – сказала я без особого убеждения, но чувствуя, что это должно быть правдой.
– Если верить фотографии, она останется в девках, – отрезал дядя Лен и сердито затянулся трубкой. Мало того что приходилось жалеть тетю Лили, так подрастала еще одна дурнушка в лице Нэнси. Существовал целый мир дурнушек, которым не следовало бы рождаться, которые терзаются из-за чужих детей, которые умрут в одиночестве.
Однако этим его соображения о женщинах не ограничивались. Они простирались дальше, перекрывая соображения о первопричинах. Он был самого высокого мнения о моей матери, которую большинство людей назвали бы некрасивой, потому что она была так измождена невзгодами, что новообретенное благосостояние не могло ее восстановить; мама была орлицей, которую буря безвозвратно лишила половины перьев. Он не обращал внимания на ее невзрачность, поскольку понимал, что она обладает особой, редкостной ценностью. Это он обнаружил самостоятельно.
Во время своего пребывания у нас тетя Лили узнала, что мама когда-то была известной пианисткой, и передала эту информацию дяде Лену и тете Милли, но любовь, которую они к ней питали, не заставляла их верить всему, что она говорила. Однако, когда моя мать впервые приехала в их трактир, они начали задумываться о том, нет ли в россказнях тети Лили доли правды, и как-то днем, пока мама гуляла по лужайке, любуясь солнечными бликами на реке, отозвали нас с Мэри в сторонку, чтобы прояснить для себя этот вопрос.
– Лил рассказывает, будто шах Персии слышал «На прекрасном голубом Дунае»[34] в исполнении самых знаменитых пианистов мира и ваша мама обошла их всех на финише, поэтому он пригласил ее в свой дворец в пустыне, оплатив все расходы, чтобы она играла его ему снова и снова, – сказал дядя Лен. – Насколько я понимаю, даже если Лил все перепутала, так и было, когда ваша мама выступала профессионально?
Соотношение между рассказами тети Лили и фактами, лежавшими в их основе, было постоянным: она всегда намекала Создателю, что жизнь могла бы быть более драматичной, но никогда не отвергала Его работу полностью. Мы приготовились объяснить, что мама когда-то остановилась в Люцерне в одной гостинице с персидским шахом, и однажды ненастным днем шах подошел к ней, потому что ему сказали, что она известная пианистка, и попросил сыграть «Голубой Дунай» на салонном фортепиано, и заставлял исполнять его снова и снова, все быстрее и быстрее, пока, по счастливой случайности, дождь не перестал. Но тетя Милли отмахнулась от вопроса мужа как от ненужного.
– Ох, Лен, чего ж спрашивать. Глянь, как она бродит по лужайке в эту самую минуту, не замечая чайные столы. Это всякому видно.
Дядя Лен кивнул.
– Ты права, – благоговейно сказал он.
