Впрочем, было бы очень неправильно думать, будто целительная сила «Пса и утки» опиралась только на добродушие, поскольку дядя Лен так враждебно относился к некоторым общепринятым представлениям, что посторонние могли бы счесть его жестоким. Например, он отказывался терять покой из-за трагедии Филлипсов и проявлял нетерпение, если беспокоились мы. Дядя изложил свои причины одним дождливым днем, когда в трактире не было посетителей и я помогала ему пикировать поздние саженцы. Два человека, работающих вместе над этой простой задачей в мягкой духоте теплицы, впадают в счастливый транс, когда снова и снова повторяют одни и те же движения, устремив взгляды на коричневую землю в ящиках, пока ветер бьется о скатную крышу над их головами и швыряет в стекло каскады дождевых капель, чтобы сказать, как плохо на улице, и сделать так, чтобы внутри стало еще уютнее; и вполне вероятно, что рано или поздно эти два человека выложат друг другу душу. Так что за полчаса до чая дядя Лен сказал:
– Ты спросишь, почему я не даю Лил терзаться из-за своей сестры, как считается приличным. Но я подобного не одобряю. По моему разумению, эту историю слишком раздули. Признаю, Роуз, Гарри Филлипсу не повезло, что его кто-то отравил. Отравление – это грязная, подлая штука и, по справедливости, не должно случаться ни с кем. Это почти всегда означает, что покойника укокошил кто-то, кому он доверял. Но Гарри Филлипс – не первый и не последний, кто так умер. Это риск, который мы все принимаем, когда рождаемся. Выброси этот сеянец, голубушка. Он слишком голенастый, из него ничего не вырастет. Возьми тот, что покрепче. Посмотри, все они должны выглядеть вот так.
Когда он вновь обратился мыслями к трагедии Филлипсов, они слетали с его языка уже не так легко. Я поняла, что, на его взгляд, Куинни тоже не повезло и ее можно даже назвать жертвой настоящей несправедливости, поскольку ее судили как отравительницу мужа. Не утверждая ничего напрямую, он намекнул, мол, кое-кто мог бы посчитать, что если преступнику удалось совершить преступление, не будучи пойманным с поличным, то полицейские со здоровым охотничьим инстинктом должны признать себя побежденными и замять дело.
– Но заметь, – заключил он более определенным тоном, – когда твой папа добился ее помилования, Куинни повезло больше, чем она имела право ожидать. Раз уж ее все-таки отдали под суд, ей должны были вынести смертельный приговор. А что до того, что случилось сейчас, отправиться за решетку – это не фунт изюму, да еще на всю жизнь; но пожизненное – значит двадцать лет, а если она будет хорошо себя вести, то и того меньше, хотя в этом я сомневаюсь, судя по тому, что Милли говорит об ее нраве. Но опять-таки, не она первая и не она последняя. Незачем раздувать шум из-за обычного хода вещей, – сказал он без малейшего намека на человеколюбивую меланхолию. – А теперь заканчивай, голубушка, пора пить чай, а к нему будут крампеты[33].
Меня озадачивало, что человек, который уважает социальную иерархию до такой степени, что считает майонез привилегией вышестоящих, настолько радикально расходится с общественностью в своих взглядах на убийства, правосудие и тюремную систему. Однако я никогда не впадала в заблуждение, будто дядя Лен жестокосерд: хотя он и не особенно сокрушался из-за Гарри и Куинни, но жалел тетю Лили просто потому, что она была некрасива. Невозможно переоценить, насколько твердым было его убеждение, что во Вселенной нет места непривлекательным женщинам. Однажды, когда мы, четыре девушки – Корделия, Розамунда, Мэри и я, – сошли с парома и ступили на пристань, я услышала, как дядя Лен сказал Ричарду Куину: «Что ж, из этого помета никого топить не придется», – вполголоса, поскольку, как ни странно, в то время слово «помет» никогда не произносилось при женщинах. В его фразе была лишь доля шутки. Дядя Лен любил детей и всегда грустил, когда на погосте закапывали маленький гробик; но если бы его уверили, что умерший ребенок был невзрачной девочкой, то он покачал бы головой и вздохнул, что на этот раз всё к лучшему.
Но это было не жестокое неприятие того, что не доставляет удовольствия. А трогательная забота о том, что не будут лелеять. Однажды мы с дядей Леном проходили мимо окна салонного паба и остановились посмотреть, как тетя Лили обслуживает вечерний поток посетителей из деревушки, которая, хотя и не была видна с реки, давала кров двум-трем сотням душ на двух улицах и нескольких переулках за альпинарием. Газовый свет освещал заколку, которую тетя Лили купила себе во время своей последней поездки по магазинам в Рединге, – одно из тех украшений, которые делают из крыльев тропических бабочек, кричаще-синюю безделушку, способную затмить даже чистый цвет лица ребенка. Тетя Лили подняла руку, чтобы поправить украшение, жестом счастливой кокетки, которая не знает поражений, и яркий свет упал на ее профиль.
