И близится ночь полностью

Позже я поняла, что они имели в виду. Вид моей матери, блуждающей, словно в одиночестве, по лабиринту столов на лужайке, устремившей взгляд на далекие лесистые холмы, лежащие вместе на горизонте, вернул дядю Лена и тетю Милли на ипподром, который был центром их жизни в лучшие годы, когда они воспринимали события наиболее живо. Там им доводилось наблюдать, как великие люди уводили своих победивших лошадей в паддок или опускали бинокли, когда их лошади проигрывали, и самые великие из них держались так, словно толпы не существовало и они были одни на голых холмах. Даже если такие люди улыбались, то себе. «И лорд Розбери был спокоен как удав». Мамина манера не замечать ничего вокруг, казавшаяся нелепой пригороду Лавгроува, роднила ее, по мнению дяди Лена и тети Милли, с этими великими людьми, и это восприятие было верным. Как и те великие люди, она была публичным исполнителем. Они выступали в парламенте, а мама – на концертах. Как и им, ей в качестве первого необходимого технического приема пришлось научиться искусству забывать о зрителях, хотя те могут показаться существенным фактором публичного выступления. Дядя Лен и тетя Милли заметили в маме эту дисциплину и признали в ней одну из тех особенных людей, которые завоевали свое место ценой суровых испытаний.

Это восприятие пробудилось вместе с мифическим представлением, которое лежало глубже в их сознании. Великим женщинам не обязательно быть красивыми, они могут быть такими, какими хотят, поскольку обладают магическими способностями, превосходящими красоту. На стенах «Пса и утки» имелось всего шесть фотографий, не изображавших лошадей и жокеев. Все они были портретами королевской семьи. Эдуард Седьмой, новый король Георг Пятый и королева Мария висели в простых дубовых рамках на стене в передней, и в сырую погоду их часто заслоняли шляпы и пальто на вешалке-стойке. Остальные три, одинаковые фотографии королевы Виктории, удостаивались совершенно иного обращения. Их вставили в золоченые гипсовые рамы и развесили на почетных местах в общем пабе, салонном пабе и отдельном кабинете. Они были цветными и изображали королеву старой и тучной, а ее лицо под седыми волосами, увенчанными короной, – сливово-красным. Глаза ее выглядели намеренно слепыми, отвергающими все впечатления внешнего мира как ненужные ее миропомазанному королевскому положению; рот был сжат с выражением более мистическим, чем простое упрямство, как будто она только что закрыла его после оракульского предсказания и теперь, когда вдохновение покинуло ее, не желала говорить ни слова. Квадратную кипу груди пересекала синяя лента ордена Подвязки такого ясного синего цвета, что он больше пристал бы юной девушке. Эта икона никоим образом не удовлетворяла условиям, предписываемым обычным женщинам: здесь не было ни желания угодить, ни нежности. Что естественно, потому что эта женщина не играла своей роли в обычной жизни. Она была талисманом, она распоряжалась силами природы, которые позволяют нам жить и обрекают нас на смерть. Дядя Лен был неглуп и прекрасно знал: королева Виктория почти не принимала участия в управлении Англией, но полагал, что пока она была жива и путешествовала из Букингемского дворца в Виндзорский замок, из Балморала в Осборн[35], то самой своей жизнью, самим этим ритуальным вращением обеспечивала Британской империи мир и процветание. Если бы ему сказали, что в период правления Виктории британцы стали выше ростом и жили дольше, чем при ее предшественнике и преемнике, он бы поверил. Вот и мама тоже стала талисманом. Ее не требовалось извинять за отсутствие нежности, ибо была богата всеми женскими достоинствами, кроме элегантности; но неэлегантность прощалась ей только потому, что она была чудотворным фетишем.

Мы видели степень его доверия к ней, когда стремление к знаниям ставило перед ним какую-нибудь особенно трудную проблему. Он знал, что мама упражняла свой ум исключительно на музыке и семейных делах, и все же ожидал, что она и только она знает ответ на все, что казалось ему по-настоящему загадочным, несмотря на то что мы, ее сын и дочери, должны были иметь больше нужной ему информации, поскольку только что прошли учебники, которые он использовал в качестве карты для своей охоты. Помочь мог бы и мистер Морпурго, и он часто был рядом. Когда мы гостили в «Псе и утке», он всегда приезжал из своего загородного особняка и иногда оставался ночевать. Мы с Ричардом Куином ошиблись в своем пророчестве о разводе, и я думаю, что мистер Морпурго находил в трактире убежище от боли жизни со своей женой, так же как мы укрывались в нем от боли жизни без нашего отца. Но даже когда он был там, дядя Лен обращался за окончательным просветлением к моей матери. Так мы узнали, как это было в Древней Греции: сначала вы ставили трудный вопрос перед философами и математиками, а потом отправлялись посоветоваться с сивиллой.