– Нет, девочка моя, тут ты ошибаешься, – возразил дядя Лен. – Одно из другого не выходит. Мы подали здесь столько спаржи – а я каждое лето благодарю небеса за эту прекрасную грядку, хотя, надо сказать, она уже стареет, – что я в этом разбираюсь получше. Если что-нибудь движется в одном направлении и превращается во что-то другое, это еще не значит, что оно может развернуться, пойти в другом направлении и превратиться обратно. Если подаешь к столу горячее и жидкое растопленное масло, то оно уже не станет бруском, когда остынет. Любопытно почему? – спросил он маму.
Она покачала головой и подняла руки. Его глаза вопрошали нас, мистера Морпурго, долину Темзы и летнее небо.
– Боже милосердный! – воскликнул он, падая, как подстреленный фазан. – Вон Редингский союз юных методистов. Двадцать четыре из них весело гребли сюда, чтобы пообедать в этот безбожный час, потому что проснулись с петухами – хотел бы я знать, кто, черт возьми, их об этом просил, – а еду-то заказали скуднее некуда. Монахов я бы еще понял, но они диссентеры, – а зачем покидать англиканскую церковь, если ничего не выиграешь и вдобавок ни пенни не потратишь в пабе? Ну, до скорого. Миссис Обри, буду признателен, если вы запомните, к чему мы пришли в этом споре.
– Этого я сделать не смогу, – вздохнула мама, когда он убежал вверх по склону лужайки. – О Эдгар, Ричард Куин, сможете ли вы запомнить, где мы остановились, и помочь этому бедняге?
– Нет, – ответил мистер Морпурго, – я бы не получил такого удовольствия от того, что он говорил, если бы это не было слишком странно, чтобы запомнить.
Но Ричард Куин сказал:
– Не думаю, что нам нужно запоминать, главное – быть готовыми сесть в омнибус, когда он снова тронется.
К этому и сводился наш долг, и, дурачась в лодке, переправляя людей на пароме, кормя кур и помогая с обедами и чаем, мы всегда были готовы его выполнить. Обязанность эта никогда не была утомительной, потому что омнибус дяди Лена ходил по живописным маршрутам. Когда он получил свой первый учебник по алгебре (разумеется, за авторством Холла и Найта), тетя Лили заглянула ему через плечо и завизжала, что там не только буквы и цифры, но и много вещей, которые не являются ни тем, ни другим, ужасных вещей, и лучше бы ему попросить нас подробно объяснить их, пока мы не уехали домой. Но дядя Лен сказал:
– Если девицы в прачечных умеют читать метки на белье, то и я разберусь, что все это означает.
Когда я спросила его, почему ему интересно читать, что если все икринки сельди превратятся в селедок, то Северное море станет сплошной мелью, он ответил: «Поскольку на деле все обстоит совсем по-другому, это показывает, что в природе полно отходов, и это забавно, потому что при такой системе невозможно держать лицензированное заведение». Тем не менее этот виляющий омнибус доставлял его к далекому месту назначения. Ричард Куин предупреждал нас, что так и будет, что никто не может быть букмекером, если не умеет рассчитывать вероятности на ипподроме, так что дяде Лену арифметика покажется легкой, а математика не невозможной; а поскольку коневодство опирается на наследственность, он должен, по крайней мере, интересоваться биологией. Как ни странно, Ричард Куин разбирался во многих вещах, о которых остальные члены нашей семьи, особенно мама, ничего не знали. Мы понятия не имели, что делают букмекеры помимо того, что носят броские костюмы в клетку и кричат, и, пока не затронули этот вопрос, не подозревали, что Кейт всегда ставила шиллинг на крупных скачках и полкроны – на Дерби[37] и «Гранд нэшнл»[38], а портомой, которого мы воображали поглощенным горем из-за привычки своего тестя воровать свинец с крыш, принимал у нее ставки. Но если Ричард Куин что-то говорил, то так оно и было, так было всегда; и он оказался прав насчет успехов дяди Лена, которые были быстрыми, хотя никогда не переставали быть странными. Вскоре дядя прочитал несколько книг по эволюции и, когда в трактир захаживали врач и приходской священник, поднимал с ними эту тему с заговорщицким видом, который всегда их озадачивал. Было заметно, как они недоумевают, почему он оглядывается по сторонам, чтобы убедиться, что в комнате присутствуют только члены семьи. Но поскольку сам он услышал о провокационной дарвиновской теории лишь недавно, то не осознавал, что возбуждение остальных уже улеглось, и думал о ней как о скачке, все еще рвущейся к финишу, где объявят победителя. Для него открыто говорить о происхождении видов с врачом и священником, которых он считал связанными с конкурирующими конюшнями, каждая из которых участвовала в скачках, было бы все равно что наблюдать за пробным галопом стоя, вместо того чтобы, как положено, притаиться за кустом дрока. Дядя часто впадал в подобные заблуждения, но не совершал ошибок глупца, а строил догадки, как исследователь.
