– А сколько полицейских в твоем паршивом вонючем участке? – спросил щеголеватый, но грязный мужчина. – Не так много, как моих друзей в моем автомобиле. В твоем паршивом вонючем участке нет четырех полицейских. А у меня в автомобиле четверо друзей.
– В том, что в твоем паршивом вонючем автомобильчике у тебя четверо дружков с кастетами, я не сомневаюсь, – ответил дядя Лен. – Но разве вы, бедные невежественные безбожники, никогда не слыхали о страховании? Я застрахован в «Пру»[41]. За мной все деньги «Пру». Мое заведение отремонтируют, даже если ты разгромишь его прежде, чем я поколочу тебя, чего не случится, потому что это противоречит закону природы. Я добьюсь, чтобы на ремонт было потрачено каждое пенни, которое надо потратить, не залезая в свой карман, если закон природы не сработает. Но я говорю тебе, что этого не случится. Я еще не разучился устраивать шедевральные драки. – Дядя Лен посмотрелся в зеркало за стойкой и пригладил волосы. – Я хитер, – спокойно произнес он, – и беспринципен. Говоришь, что знаешь меня лучше, чем я тебя, а если так, то ты должен знать, что некоторые из тех, кто со мной дрался, после этого уже никогда не стали прежними. Забирай купюру и выкладывай серебро.
Щеголеватый, но грязный мужчина ничего не сказал, но медленно ухмыльнулся дяде Лену; и дядя Лен утратил свою обходительность.
– Боже! – воскликнул он. – Ты не забыл, что я за человек? – в его голосе звучала отчаянная мольба.
Мужчина потерял свою ухмылку и, казалось, прислушивался к эху этих слов.
– Если ты так хорошо меня знаешь, – настаивал дядя Лен, – то, наверное, помнишь, что я за человек? – На лбу его выступил пот.
Все посетители зашевелились и переступили с ноги на ногу, и, хотя их лица оставались непроницаемыми и плоскими, они придвинулись чуть ближе к щеголеватому и грязному мужчине. Он развернулся к ним лицом, сверкнув булавкой с драгоценными камнями в галстуке и толстой золотой цепочкой часов на красном жилете. Он уставился на этих неукрашенных людей, казалось, увидел в них что-то такое, чего не замечал раньше, вздрогнул и снова повернулся к дяде Лену.
– Что ж, черт возьми, будь по-твоему, – сказал он, – небось в твоей поганой жалкой кассе нет сдачи с пятерки.
Он медленно порылся в карманах в поисках серебряных монет и бросил их на стойку.
– Боже, – вздохнул дядя Лен, вытирая лоб, – я рад, что ты образумился. Подбросьте их, девочки. – Тетя Милли и тетя Лили так и сделали, а щеголеватый и грязный мужчина перегнулся через стойку, чтобы люди в пабе не видели его лица, пожимая плечами, подкручивая усы и напевая. Когда последняя монета покатилась и упала, дядя Лен сказал: – Теперь можешь идти, Бенни.
Но когда грязный мужчина повернулся, то не смог вынести встретивших его ухмылок цвета глины. Он отпрянул и выплюнул:
– Ну, прощай, Лен Дарси, и будь ты проклят, чертов гаджо.
И вдруг обнаружил, что не может уйти. Его держали за галстук. Правая рука дяди Лена молниеносным движением схватила его за узел и потянула назад и вверх, давя на кадык. В то же мгновение левая рука дядя Лена, как бы сама по себе, потянулась к стойке, взяла за основание стакан и, ударив им о дерево, отбила ободок. Потом левая рука, держащая разбитый стакан, легла на правую. Зазубренный край стекла, должно быть, касался горла Бенни. Две руки оставались неподвижными как камень. Если бы мы видели лицо дяди Лена, то, возможно, поняли бы, собирался ли он приблизить стакан на последнюю долю дюйма. Но с порога открывался обзор только наискосок, мы видели лишь сгорбленную низину его плеч, эти неподвижные руки, его голову, отвернутую от нас. Но Бенни мы видели довольно хорошо, и он верил, что сейчас умрет. Его лицо превратилось в лошадиную голову: глаза вращались, ноздри фыркали, губы приподнялись над длинными желтыми зубами. Я была уверена, что дядя Лен поступает правильно, но надеялась, что в данном случае правильным поступком было не убийство. Тишина тянулась, и мне стало дурно. Я снова почувствовала ужасный мужской запах в помещении. Я посмотрела на двух женщин за стойкой, которые лучше, чем кто-либо, знали, собирается ли дядя Лен убить Бенни. К моему изумлению, тетя Лили превратилась в черную колонну, в восточную женщину в чадре. Она накинула на голову подол юбки. Глаза Милли смотрели сквозь меня; ее лицо ничего не значило, кроме того, что она чувствовала то же, что и я: что бы ни сделал дядя Лен, это будет правильно, но это может быть ужасно.
Дядя Лен опустил руки.
