Мы ненавидели паб по субботним вечерам. Там было полно людей из деревни и с близлежащих ферм, и все они, разумеется, были мужчинами, потому что женщины в те времена по сельским пабам не ходили. Помещение наполнял отвратительный запах. Это была смесь, состоящая из запаха пива, которое пили мужчины, запаха их тел и одежды (ибо в те времена такие люди мылись гораздо реже, чем сейчас, и вообще никогда не сдавали одежду в прачечную) и запаха дешевого табака, который они курили, а в окна пахло дворовыми нужниками. То, что каждые семь дней часть «Пса и утки» лишалась своей пуританской чистоты и превращалась в зловонный куб, вызывало у нас такое же отвращение, как наша собственная периодическая необходимость выделять гадкие вещества, которые мы никогда не стали бы вырабатывать, если бы нам предоставили выбор; и мы старались как можно меньше думать об обоих этих унижениях. Но на сей раз чувствовали, что должны войти в это омерзительное место, потому что дяде Лену может понадобиться наша помощь; и действительно, было очевидно, что происходит нечто ужасное. Все посетители стояли неподвижно, и никто ничего не говорил. Их лица были глиняного цвета, невыразительными, но не глупыми; они были похожи на проницательные репы. Все эти отрешенные, но не пустые лица смотрели сквозь дым на барную стойку, где рядышком стояли тетя Милли и тетя Лили, обе уперев руки в бока и обе с неопределенно обеспокоенным выражением на лицах, как будто они думали, что их сейчас стошнит, но не были уверены. Напротив них находился энергичный коротышка в клетчатом костюме, состоявшем из слишком длинного пиджака и слишком узких брюк, и рыжевато-коричневом котелке, сдвинутом далеко назад на тугих завитках иссиня-черных волос. Выглядел он щеголеватым, но грязным. Казалось странным, что кто-то так заботится о своей наружности и при этом не думает о том, какую пользу ей могло бы принести мытье.
– Все, о чем я прошу, это моя сдача, – говорил он. – Эта купюра – законное платежное средство, вы не можете ее не принять, закон есть закон, и дело с концом. Так что берите деньги за мою выпивку и давайте мне сдачу, – в слове «сдача» он дал петуха, но все остальное звучало нагло.
– Да бросьте, – возразила тетя Милли, – пятифунтовая купюра не законное платежное средство, когда речь о шиллингах.
Тетя Лили перебила ее, словно была вторым голосом в каноне[40]:
– Да бросьте, как это она может быть законным платежным средством, когда сама незаконная? Эта пятерка как пирожные, которые мы подаем к чаю, – домашнего приготовления.
– Посмейте это повторить, и я вас по судам затаскаю, – произнес щеголеватый и грязный мужчина, а потом увидел дядю Лена. – А, вот и хозяин. Что ж, скажи своей миссис, чтобы дала мне мою сдачу… Она ж теперь твоя миссис, не так ли? Так вот, пускай даст мне мою сдачу. Я и мои четыре друга выпили двенадцать стаканов виски, и я расплачиваюсь за них пятифунтовой купюрой, и я прошу вас, миссис – она же твоя миссис, не так ли. – взять деньги и выдать мне мою сдачу. И чтоб вы знали, мои четыре друга ждут снаружи, в моем автомобиле, и мигом вернутся, если я их позову.
– Забирай эту купюру и выкладывай цену за двенадцать стаканов виски королевским серебром, – сказал дядя Лен. – Иначе говоря, шесть шиллингов. А когда мы подкинем каждую монету и услышим, что среди них нет ни одной самодельной вроде твоей купюры, можешь проваливать к своим четырем друзьям в свой паршивый вонючий автомобильчик.
– Нет у меня серебра, – ответил щеголеватый и грязный мужчина. – Серебро у меня закончилось, потому-то я и даю твоей миссис эту купюру. И что вы против меня имеете, что не берете мою пятифунтовую купюру? Лен Дарси, ты хорошо меня знаешь. Ты знал меня, еще когда не мог быть таким разборчивым.
– Не так уж хорошо я тебя знаю, – сказал дядя Лен. – Мы оба начинали помощниками букмекеров, но это мало что значит, к тому же было это давным-давно. Кажется, тебя зовут Бенни, но фамилии не припомню, да и не хочу вспоминать. Мы не были друзьями тогда, и мы не друзья сейчас. Что меня в тебе бесит, так это то, что ты пытаешься одурачить нас в третий раз. Ты уже дважды был здесь в своем паршивом вонючем автомобильчике. Я не противник прогресса – это закон природы, – но мне не нравятся некоторые компании, которые разъезжают в этих автомобилях. Кое-кто из них – неплохие ребята, но другие не должны разъезжать ни в чем, кроме тюремной кареты, таков в их случае закон природы; и провалиться мне на этом месте, если они снова в ней не окажутся. В прошлый Троицын день ты прикатил сюда в своем паршивом вонючем автомобильчике, и моя жена разменяла тебе пятифунтовую купюру, которая оказалась липовой, а в этом году, сразу после Пасхи, ты провернул то же самое с мисс Лили. Что ж, приятель, в третий раз номер не пройдет. Забирай эту пятифунтовую купюру и выкладывай серебро, или я вызову полицию, – мягко сказал он. – Участок прямо за углом.
