Меня охватило ощущение такой всеобщей и всепроникающей опасности, что я представила, как ветер ворвется даже сюда, в самое сердце дома, и подожжет наши юбки. Если бы Розамунда была самой собой, то пробормотала бы: «Н-н-нет, Р-роуз, если мы понесем их осторожно, все будет в порядке», но сейчас она мгновенно наклонилась и сердито задула все шесть свечей. Еще пару минут мы простояли, тяжело дыша, словно темнота была укрытием, которого мы достигли бегом. Но потом услышали из паба грубые голоса и лающий смех и, чтобы уйти от них подальше, на ощупь поднялись по скрипучей лестнице, держась за перила, чтобы не упасть на крутом повороте, а оказавшись в нашей комнате, поскорее закрыли дверь – нам хотелось запереть ее, но остальные бы заметили – и Розамунда поставила канделябры на каминную полку и зажгла их. Когда огоньки свечей разгорелись и стали ровными, Корделия и Мэри повернулись в кроватях и заморгали от света.
– Кажется, нас не было ужасно долго? – спросила я, возясь с фитилями. И Розамунда, и я обращались с ними неуклюже, у нас еще дрожали руки. – Мне так жаль, мы ничего не могли поделать, правда ничего.
– О чем это ты? – спросила Мэри. – Вас не было от силы пять минут, у нас все в порядке.
Не может быть, чтобы это произошло так быстро.
– Что случилось? – спросила Мэри, садясь в кровати.
Я никак не могла сказать ей правду, а Розамунда не хотела. Она быстро и пренебрежительно раздевалась, как будто хотела остаться наедине со своим голым, отчужденным телом. Но хотя я не могла откровенно рассказать о том, что произошло, мне необходимо было об этом поговорить. Я все еще была заключена в пабе, в его запахе и дыме, в страхе перед убийством и отвращении к нашим непристойным телам; мое дыхание настойчиво превращалось в слова, говорящие о моем заточении.
– В пабе произошла омерзительная сцена, – сказала я. – Какой-то ужасный человек пытался разменять у тети Милли и тети Лили фальшивую пятифунтовую купюру.
– Разве там не было дяди Лена? – спросила Мэри, как будто его присутствие могло все уладить.
– Да, он там был, – ответила я. Розамунда выступила из круга своих нижних юбок, словно кошка, отряхивающая лапки, выйдя из лужи. Но я не могла остановиться. Села на кровать и попыталась заставить себя замолчать. Это было бесполезно. Дрожа, я продолжала: – Дядя обо всем позаботился. То есть он не позволил им дать тому мужчине деньги. Но этим не кончилось. Дядя Лен ужасно разозлился, потому что человек, который хотел разменять купюру, его обозвал. Я думала, что дядя Лен его убьет, – добавила я, и комната закружилась вокруг меня.
– Как он его обозвал? – спросила Мэри. Она не была впечатлена, а просто подумала, будто я преувеличиваю, чтобы показать, что дядя Лен был очень зол.
– Зачем нам знать какое-то ужасное слово, употребленное человеком, который сбывает фальшивые купюры? – воскликнула Корделия, резко подняв голову с подушки.
– Какая же ты тупица, – сказала Мэри. – Ты с самого рождения ничего не понимаешь. Я спросила, потому что очень странно, что дядя Лен сильно разозлился из-за того, что кто-то его обозвал; это как если бы Темза вышла из берегов, потому что кто-то бросил в нее гнилое яблоко.
– Это было странное слово, – сказала я. – Гаджо.
– Гаджо, – повторила Мэри. – Хм-м. У Шекспира его нет.
Розамунда сорвала с себя корсет, натянула ночную сорочку, повалилась в постель и легла лицом к стене.
– Кажется, в Библии его тоже нет, – сказала я, жалея, что не могу молчать, как она, и перестать говорить о том, что хотела бы забыть. – А дядя Лен, – будто со стороны услышала я себя, – сказал очень странную вещь. Он сказал, что его зовут Дарси и никто не смеет называть его гаджо, как будто его не должны называть гаджо, потому что его фамилия Дарси.
– Роуз, хватит, – произнесла Розамунда, не поворачивая головы.
– Да, – сказала Корделия, – ты все время повторяешь это слово, хотя, откуда нам знать, возможно, оно означает что-то отвратительное.
