– Беда в том, – громко сказала Розамунда, продолжая лежать лицом к стене, – что нет никакой разницы, что оно означает. Какая разница, что какой-то противный воришка обозвал дядю Лена мерзким словом? Но дядя Лен поднял такой шум из-за пустяка, совсем как мой отец и… – Она оборвала себя и на мгновение прикрыла рот краем одеяла. Мы все знали, что Розамунда собиралась добавить: «И как ваш отец». Но она продолжала дрожащим голосом, ее заикание исчезло и сменилось беглостью, которая была гораздо более болезненной: – Я не думала, что дядя Лен такой. Я была уверена, что он другой. Я думала, что он продолжит заниматься своими делами и не поведет себя как другие, и не станет доискиваться, почему все должно быть ужасно, когда все было бы в порядке, если бы только они помолчали. Почему дядя Лен не мог позволить тому мужчине обозвать его гаджо и уйти из паба? Он вышел бы и уехал, если бы дядя Лен не остановил его только для того, чтобы устроить скандал. – Она перевернулась на спину, вытянула вверх полные белые руки, воскликнула в потолок: «Я хочу, чтобы все было хорошо! О, я ненавижу мужчин!» – уронила руки и снова отвернулась к стене.
Меня потрясла неприкрытая ненависть в ее крике. Раньше невоздержанными всегда были мы, а не она. Кто будет нас усмирять, если кузина нас превзойдет?
– Но тебе же нравится Ричард Куин, – умоляюще обратилась я к ней.
– Я люблю его, – сердито ответил ее приглушенный голос, – но мне жаль, что он мужчина, он не должен был родиться мужчиной. Что с ним станет в мире, где мужчины так ужасны?
– О, с ним все будет в порядке, – со злостью сказала я, потому что испугалась.
Мэри тоже разозлилась.
– Я уверена, что дядя Лен не сделал ничего плохого, – огрызнулась она.
– Конечно, конечно, – сказала я.
Но, похоже, я говорила без уверенности, потому что Корделия начала представление, которым встречала все катастрофы: напустила на себя важный, ответственный вид и заявила, что она все это предчувствовала и что этого никогда бы не случилось, если бы ее кто-нибудь послушал. Она сказала, что, как-никак, «Пес и утка» – всего лишь питейное заведение; и, хотя остальные из нас настаивали, раз оно находится за городом, все будет по-другому, она предупреждала маму, что может произойти какая-нибудь неприятность. Это представление всегда поражало, потому что было галлюцинацией; Корделия не имела ни сомнений насчет «Пса и утки», ни такого разговора с мамой, но глаза ее были серьезны и стекленели от искренности. Спорить с такой чепухой казалось невозможным, поэтому мы всегда чем-нибудь в нее швыряли: на этот раз Мэри бросила в нее подушку, а я, слегка промахнувшись, – журнал «Стрэнд мэгэзин»[42]; и мы сказали ей, что если с «Псом и уткой» что-то не так, так это то, что в нем находится она. Но Розамунда воскликнула:
– О, задуйте свечи, задуйте сейчас же! У меня болит голова, мне нужно поспать.
Кузина говорила так, словно сон был лошадью, на которую она сядет и умчится, как только наступит темнота; и я подумала, что это нелепо, если голова у нее болит так же, как у меня. Ибо на меня действовала полезная истерия юности, защищающая незрелый ум от слишком больших страданий. Я не думала о том, что произошло в пабе, – оно представлялось мне лишь как смутный образ, как лунный лик, со злобной ухмылкой глядящий вниз на раскисшую коричневую грязь, – потому что я была поглощена всепроникающей болью, от которой кости моего лица казались хрупкими, глаза резало, а череп пульсировал, словно от зубной боли. Но Розамунда была права. Я уткнулась лицом в подушку, чтобы меня никто не услышал, если зарыдаю, но, не успев зарыдать, уснула.
И вдруг я проснулась. Мы все сели в постели, потому что в раздвижные двери кто-то постучал. Они медленно открылись, и Ричард Куин тихо спросил:
– Вы не спите? Можно войти?
На фоне дрожащей бледности обрисовался его узкий силуэт, над головой брата витала дымка света. В комнате за его спиной не были задернуты занавески, поэтому ее освещало рассеянное сияние безлунной ночи, и огромная люстра мерцала, как крылышки жуков, отбрасывая тусклый свет на его белокурые волосы.
– Входи, входи, – прошептали мы, но он на мгновение остановился на пороге, забыв о нас и повернувшись к окну. В саду ухнул сычонок.
– Как похоже на флейту, – сказал брат. Потом он вошел в нашу темноту. – Розамунда, Роуз, вы в порядке? Дядя Лен за вас очень волновался. Он сказал, что вы будете реветь белугой. И сцена в пабе вышла отвратительной. Вам, остальные, повезло, что вас там не было.
Тихо чиркнула зажженная спичка, и ее яркость заколебалась и распространилась. Он встал между моей кроватью и кроватью Розамунды и спросил:
– Вы в порядке, девочки? Вы в порядке?
– Да, мы в полном порядке, – ответила я, но Розамунда жалобно проговорила: – О, это было ужасно.
