– Он вырос слишком большим и тяжелым, чтобы стать жокеем, – ответил Ричард Куин. – К тому времени, как ему исполнилось тринадцать, не было ни малейшей надежды. Но он хотел остаться с лошадьми, поэтому пошел работать к букмекеру. Ему крупно повезло, потому что букмекер оказался очень славным и его жена тоже – это она на той увеличенной фотографии в серебряной рамке на каминной полке в гостиной, в большой шляпе с перьями, со всеми этими пуговицами на корсаже и с большой камеей. Они заменили ему отца и мать и сделали дяде Лену состояние. Они завещали свое дело ему и кузине из Суонси, и он управлял им для нее, а когда она умерла, продал свою долю и перебрался сюда. Дядя Лен говорит, что был очень счастлив, но это все же не так хорошо, как быть жокеем. И все-таки он не поменялся бы местами даже с английским королем, да и в любом случае уже слишком стар, чтобы ездить верхом, и, вероятно, все равно был бы здесь. Тем не менее он до сих пор иногда просыпается ночью и представляет, каково было бы править победительницей Дерби. И его слегка беспокоит, что он не со своим народом. Вот почему дядя Лен не рассказывает, что цыган. Но он не хотел бы быть никем другим и ни за что на свете не отрекся бы от отца и матери, поэтому и не позволил тому человеку называть его гаджо.
– Гаджо – это тот, кто живет в доме? – спросила Мэри. – Я думала, таких людей называют горджо. – Мы все читали Борроу[44].
– О нет, – ответил Ричард Куин. – Если бы оно означало только это, было бы не важно, что его так назвали. Цыгане не против людей, которые живут в домах; они считают их простаками, но знают, что миру без них не обойтись. Цыгане – очень здравомыслящий народ.
Он прервался, и у меня сжалось сердце. У него был такой разговор с дядей Леном, какого никогда не было у меня. Ричард Куин и дядя Лен, Ричард Куин и мистер Морпурго, Ричард Куин и Розамунда – все это были союзы, из которых я была исключена.
– Но гаджо, – продолжал Ричард Куин, – гаджо – это поддельный цыган. Это человек, которого выгнали из дома, потому что он не мог работать или сидел в тюрьме; и такой изгой уходит из своей деревни, и поселяется на общинной земле, и пытается жить по-цыгански, но не может. В первую очередь все настоящие цыгане принадлежат к цыганским родам, и все они знают, кто такие. Вот почему если ты цыган и убегаешь от своей семьи, то не можешь просто присоединиться к другой цыганской семье. Они поймут, кто ты такой, и им придется отправить тебя обратно. И кроме того, цыгане могут заниматься самыми разными вещами. Они делают все эти плетеные изделия, корзины и лучше всех других кузнецов куют какие-то вещи из железа, и у них великий дар к лошадям. Дядя Лен говорит, что никто не понимает лошадей лучше, чем цыгане; он говорит, что это естественно, потому что у лошади и у цыгана мозги устроены одинаково. Лошадь пугается того, чего она не понимает, и цыган тоже. – Он умолк и рассмеялся про себя. Снова заухали несколько сычат, но подальше, в лесу у реки. – Вот и доказательство, что дядя Лен действительно цыган, – сказал брат. – Он думает, что людей, не являющихся цыганами, не пугает то, чего они не понимают. Ну, в общем, цыгане умеют делать кое-что очень хорошо; и вот еще что.
Он сделал паузу. Дядя Лен сказал что-то такое, что брату трудно было передать нам. Это не могло быть секретом, иначе он не стал бы повторять; но когда они об этом говорили, то были так близки, как будто делились секретами.
– Продолжай, продолжай, – сказала я.
– Цыгане воруют, – произнес он. – Дядя Лен сам это признал. Они воруют.
– Ах, Ричард Куин! – воскликнула Корделия. – Как ты мог спросить его, воруют ли цыгане!
Ричард Куин на мгновение замолчал, потом просвистел четыре музыкальных такта, как будто ушел от всех нас в сон. Но это были четыре музыкальных такта, которые он особенно любил и использовал как заклинание, чтобы отвратить отчаяние. И действительно, Корделия была ужасна. Мы узнали, что человек, которого мы любим почти так же сильно, как папу и маму, совсем не такой, как нам казалось; но она была вынуждена перебить, потому что боялась, что Ричард Куин, который никогда не допускал оплошностей, оплошал, поскольку вся наша семья, кроме нее, всегда совершала оплошности. Мы все посмотрели на нее в озадаченном гневе, а она посмотрела на нас, озадаченная, но не рассерженная, просто озадаченная, потому что мы были озадачены, ее глаза были широко распахнуты, ее короткая верхняя губа приподнялась над зубами.
