– Не сомневаюсь, – ответил дядя Лен. – Но мне надо думать о Милли. Если я скоро умру, она снова выйдет замуж. Милли сохранила фигуру. Я устроил так, чтобы она получила не паушальную сумму, которую может украсть у нее какой-нибудь пижон, а пожизненную ренту, так что, если он бросит ее после медового месяца и она не найдет в его чемодане ничего, кроме разбитых цветочных горшков, ей нужно будет всего лишь продержаться до следующего квартала. А если он окажется славным парнем, деньги придутся кстати и заставят его полюбить ее еще больше. Никто еще не любил курицу меньше оттого, что она несет яйца. Погодите, пока я позабочусь о Милли и сделаю что-нибудь для бедняжки Лил, тогда и попробую эти ваши фокусы в Сити.
Снова наступила тишина. Потом дядя Лен отложил перо, пристально посмотрел на Ричарда Куина, наставил на него указательный палец и сказал:
– Мальчик.
Ричард Куин пробормотал:
– …плюс одиннадцать, плюс пятнадцать, плюс восемнадцать, итого сто три, пять фунтов и три шиллинга. Да, дядя Лен.
– У тебя впереди вся жизнь, – сказал ему дядя Лен, – не забудь подумать о страховке, как только получишь первое недельное жалованье. Если начнешь смолоду, взносы будут грошовые и твое будущее окажется в безопасности. Если достаточно рано застрахуешься, волноваться тебе будет не о чем. Жаль, что этого не сделал я. А Мэри и Роуз, – сказал он с тревогой в голосе, – должны застраховать свои руки.
– Как работает страховка? – спросил Ричард Куин.
– Страхование – это система мер предосторожности, которая возникает, как только у общества накапливается достаточно статистических данных о прошлом, чтобы делать обоснованные предположения о будущем, – ответил мистер Морпурго.
– Есть «Пру», «Перл», «Сан», «Норвич», «Юнион», «Эквитабл» и «Скоттиш видоуз», – вклинился дядя Лен. – Лично я предпочитаю «Пру». У них огромное шикарное здание на Холборн[50], уж эти-то не улизнут под покровом ночи.
Они продолжали в том же духе, каждый глядя на этот институт из окон своего личного мира, пока Ричард Куин ясно не увидел его из собственного и не сказал:
– Понятно, это своего рода игра, которая оказывается полезной. Я примусь за нее, как только смогу. – Он вернулся к своей книге.
Лампу над нашими головами прикрывал красный шелковый абажур, стены розовели в ее отсветах. Мы могли бы загрустить, потому что лето кончалось, но грусть не могла выжить в этой комнате.
За день до того, как мы с Мэри отправились на учебу, она – в Колледж принца Альберта в Кенсингтоне, а я – в «Атеней» на Мэрилебон-роуд, я пошла в магазин и купила нам обеим вещицы, которыми теперь, когда мы достаточно подросли, нам разрешалось пользоваться, так называемые
– Смотри, – весело прощебетала она, бросив мне змейку из белой хлопчатобумажной ткани, вышитую красными буквами, – разве ярлычки с новым именем Мэри не выглядят странно? Мэри Кит, Мэри Кит, Мэри Кит.
– О Боже, – выдохнула я. Мистер Киш заставил нас сделать две вещи, которые пришлись нам не по душе. Вынудил поступить в разные консерватории, поскольку, как он нерешительно объяснил мне, Мэри играла лучше, чем я, и я могла лишиться уверенности в себе, если буду постоянно сталкиваться с ее превосходством. Я послушалась, потому что, к моему изумлению, когда он мне это говорил, на глаза у меня навернулись слезы, и раз уж я была такой дурой, мне следовало внять его предостережению. Кроме того, он сказал, что двум концертирующим пианисткам нельзя одновременно выступать под одной и той же фамилией, нас все время будут путать, поэтому я должна сохранить свое имя, Роуз Обри, а Мэри – взять мамину фамилию и стать Мэри Кит. Казалось, в этом нет ничего дурного; но сейчас, когда близняшка последовала его совету, мне это не понравилось. Дикари верят в магическую связь между вещами и их именами, а я была достаточной дикаркой, чтобы почувствовать, что теперь, когда мы уже не носим одну фамилию, Обри, мембрана, которая нас соединяла, порвалась. Мне даже показалось, что ее неровный край бесполезно торчит у меня между лопаток.
Мэри перестала шить.
