– Мне тоже это не нравится, – сказала она. Две изувеченные дикарки уставились друг на друга, обиженные тем, что их не предупредили обо всех последствиях обряда инициации, но не бунтующие, поскольку обряд инициации был единственным входом в настоящую жизнь. Мы знали, что должны пройти его до конца.
– Это ужасно, – сказала я.
– Что ужасно? – спросила Корделия. Я не ответила, и она воскликнула: – Как, всего лишь то, что Мэри меняет фамилию? Не вижу в этом ничего ужасного. Ей придется сделать это, если она выйдет замуж.
– Но это тоже было бы ужасно, – сказала Мэри.
– Чепуха, – заявила Корделия. – Такое происходит постоянно. Каждый день сотни девушек выходят замуж и меняют фамилию. То, что происходит каждый день, не может быть ужасным.
– Ты и впрямь невероятная тупица, – сказала я. – Люди умирают каждый день, а смерть ужасна.
– Это не одно и то же, – возразила Корделия. – Брак и смерть. Что может быть более различным? – Ее пальцы порылись в глубине маминой корзинки и достали старый белый шифоновый шарф. Корделия набросила его на голову, и ее маленькие ручки вставили кое-где шпильки и превратили шарф в свадебную фату. Медленно, словно растягивая удовольствие, она пересекла комнату и посмотрелась в квадратное зеркало напротив окна. Корделия вертелась, пока композиция картины, которую она видела, не стала совершенно правильной: ее золотисто-рыжие локоны и маленькое, чистое, упрямое личико, романтизированное вуалью, в центре зеркала, а фоном – французское окно, увешанное по краям белыми звездочками поздних клематисов и обрамляющее сонную, туманную сине-зеленую даль сентябрьского сада.
Я нежно взмолилась: «О Господи, пожалуйста, позволь ей выйти замуж, раз ты не позволил ей играть на скрипке. Пусть она сумеет влюбиться». Мы с Мэри часто отмечали между собой, что никогда не встречали мужчину, в которого могли бы влюбиться, хотя близняшка со свойственной ей беспристрастностью указывала: это вполне могло означать, что мужчины, которых мы встречали, чувствовали, что ни за что не могли бы влюбиться в нас. С другой стороны, мы, семья игрока, были изгоями и встречали очень мало мужчин. «Господи, – молилась я, – сделай так, чтобы она встретила очень хорошего и достаточно молодого мужчину. Что толку от того, что ты позволил ей познакомиться с мистером Вайсбахом?» Но когда я упрекнула Всевышнего, во мне снова ожила дикарка.
Я была потрясена, потому что стало очевидно, что Корделия уже не раз играла перед зеркалом в эту игру. Она не глядя нашла шарф в маминой корзинке и точно знала, как приколоть шпильки. Но всего за минуту до этого Корделия проговорилась, что в ее представлении бракосочетание – это церемония, на которой наряжаются, чтобы отречься от своего настоящего имени, бросить семью. По сути, она репетировала предательство. Приходилось признать, что у нее не было никаких причин питать к нам полную преданность, ведь я и сама никогда по-настоящему не считала ее одной из нас. Вот почему не хотелось рассказывать ей, насколько мне претит, что Мэри меняет фамилию, – это было все равно что посвятить случайную знакомую в семейную тайну. Все это казалось неправильным, потому что я сама не была вполне преданна. Посмотрев на красное имя на белом ярлычке: «Мэри Кит, Мэри Кит, Мэри Кит», – я испугалась, что Мэри отдали мамину фамилию, поскольку она унаследовала львиную долю маминого таланта. Я знала, что это не так; просто имена Мэри Кит и Роуз Обри звучали лучше, чем Мэри Обри и Роуз Кит. Но я испытывала горький и идиотский гнев, не на Мэри, а на нашу бедную мать, словно если бы та пожелала, то могла бы обратиться к своим адвокатам и позаботиться, чтобы нам достались равные доли.
