И кроме того, я ему нравилась. Я внезапно узнала об этом, когда стала частью потока студентов, выливающегося из «Атенея» в ноябрьские сумерки; наша кровь была такой горячей, что удар ветра в лицо казался лаской, и на бегу мы смеялись. В те времена девушки выбегали из школы так же, как и сегодня, хотя и носили длинные узкие юбки до земли. На улице я остановилась, чтобы посмотреть по сторонам, на золотую полосу заката, пересекающую Мэрилебон-роуд, и ее бледно-желтое отражение. Платаны роняли на оловянные тротуары последние сморщенные темно-бордовые и серебристые листья, огни проезжающих машин отбрасывали желтые ленты отражений на блестящую мостовую. Дымка в вышине была лилово-серой. Меня схватили за руку, и мистер Харпер сказал, что знает, что я иду на станцию «Оксфорд-Сёркус», и с радостью составит мне компанию. Он не отпускал мою руку, пока мы не перешли дорогу, и это было очень приятно, потому что уличное движение, состоявшее в те времена наполовину из автомобилей, наполовину – из конных повозок, приводило в замешательство. Вдобавок с толку сбивала барабанная дробь лошадиных копыт по мостовой. Когда мы с мистером Харпером вошли в каньон Харли-стрит, между нами воцарилось неловкое молчание. Он сломал лед, ударив своей тростью по решетке ограды, и произнес: «Пожалуй, ми или ми-бемоль, что скажешь?» Не дожидаясь ответа, мистер Харпер перешел к другим темам; и вскоре я обнаружила, что он разговаривает со мной так же, как мистер Морпурго разговаривал с мамой, изливая на меня непрерывный поток откровений без всяких попыток выяснить, интересно ли мне и не хочу ли я вставить хоть слово. Я с гордостью слушала, потому что мама говорила мне, что это один из самых высоких комплиментов, которые мужчина может сделать женщине.
«Вечер чудесный, хотя и зимний», – сказал мистер Харпер. Такие вечера всегда напоминают ему о днях его детства. Он учился в Бафтоне, знаменитой школе в Мидлендсе[51], где его отец был учителем музыки, чудесном месте, не старом, не старше тысяча восемьсот шестидесятого года, но построенном учеником Рёскина[52] в подражание готическому стилю и, по мнению многих, ничуть не уступающем архитектуре Средневековья. Оно очень похоже на Кибл-колледж в Оксфорде, но лучше, потому что больше. Когда наступает ноябрь, он всегда вспоминает, каково было выбегать из часовни после репетиции рождественских песнопений, видеть красный закат за вязами позади спортивных площадок, проноситься через Большой сквер («Так называют лужайку между школьными корпусами, бог знает почему, – сказал он с веселым удивлением, – ведь она совершенно круглая») и возвращаться к себе домой, в свой кабинет, где горел камин, в котором можно было зажарить быка, – поразительно, как мальчишки любят духоту, – а потом выпить чаю с крампетами, сочащимися маслом и намазанными тутовым джемом. Одна из главных прелестей Бафтона – тутовый джем. В саду при школьной столовой растет дивное тутовое дерево, на траве под ним стелют марлю, чтобы поймать падающие ягоды, и варят из него самый вкусный джем, который он когда-либо пробовал. Это замечательная школа, высшее достижение «Атенея» – то, что в нем есть нечто от духа Бафтона; и он с гордостью может сказать, что дух Бафтона – во многом заслуга его отца. Он влюбился в это место, как только туда попал, и в первый же год написал знаменитый школьный гимн Бафтона: «Прекрасны шпили, возвышающиеся над равниной, – та часть Мидлендса очень плоская, – прекрасны мечты юности в расцвете сил». И после этого старик проработал там еще сорок лет, хотя в первые двадцать ему пришлось нелегко, потому что он тогда служил под началом знаменитого доктора Диснея.
«Ты наверняка слышала о докторе Диснее по прозвищу Бык, – сказал мне мистер Харпер, – о, это великий, великий человек, он создал эту школу, но во многих отношениях был дьяволом во плоти. Однако, – с гордостью заявил мистер Харпер, – его отец умел управляться с Быком. Он здорово обломал ему рога. Забавно, но Бык терпеть не мог две вещи: Ганновер и Рокингем. Могу ли я представить?» Я захихикала, чтобы выиграть время – немецкий город и вид фарфора?.. Но мистер Харпер добавил, что иногда его бедному отцу волей-неволей приходилось их исполнять, ведь их обожал по меньшей мере один из епископов, которые иногда наносили им визиты. Я вспомнила, что у мелодий гимнов есть прозвища, и что «Воздайте хвалу Владыке владык» поется на «Ганновер», а «Когда я поднимаю взор» – на «Рокингем». «Итак, однажды после вечерни», – продолжал мистер Харпер, и я была нисколько не против, что мне приходится стоять перед станцией «Оксфорд-Сёркус» на кусачем морозе, пока он не закончит свой рассказ, и что рассказ этот не слишком хорош. Это был первый раз, когда мужчина оказался в моей компании не потому, что нас столкнуло друг с другом течение моей семейной жизни, а потому, что сам искал моего общества. Неважно, что он был непривлекательным. Неважно, что я не могла представить никакого другого мужчину, которого предпочла бы видеть на его месте. Я смутно чувствовала, что важен сам принцип.
