Вскоре я заподозрила, что и вовсе лишена наследства. Поначалу мне не слишком нравился мистер Берни Харпер, который стал моим главным преподавателем в «Атенее». Он был потрепан профессионализмом и смахивал на уличного музыканта. Его темно-рыжие волосы ниспадали по сторонам прямого пробора крупными мягкими волнами, будто огромные гусарские усы, пересаженные на голову. Это была мармеладная пародия на янтарный нимб Падеревского. Непомерное количество живописных штрихов, в том числе излишняя приверженность к вельвету, делало его костюмы похожими на какую-то национальную одежду. Мне гораздо больше нравилась наружность моего бывшего учителя мистера Киша, который принадлежал к избранному племени будапештских евреев. Его глаза, окруженные тонкими морщинками, горели черным пламенем, кости под кожей цвета слоновой кости были как будто вставлены туда веерщиком. Но очень скоро я заметила, что мистер Киш одобрил бы манеру преподавания мистера Харпера, которая была схожа по духу с его собственной, хотя и выражалась по-другому. «Невежественная соплячка, – говаривал мистер Харпер, – ты не держишь эту “соль” левой рукой. Разве ты не видишь, что это нужно? Это одно из тех мест, где Моцарт вкрапляет большую оперу в фортепианную сонату. И с твоей правой рукой все в порядке: она играет так, будто поет арию, выставив ребра наружу, чтобы удержать весь воздух внутри. Но что такое опера без оркестра? Эта “соль” дает гармонический фон, она расплывается по изобилию. Продолжай, продолжай, глупая маленькая раззява».
Однако почти в то же самое время, когда я заключила, что мистер Харпер не так уж плох, я осознала, что он не готов сделать тот же вывод относительно меня. Наставник не говорил ничего угрожающего. Напротив, он был очень дружелюбен. Рассказывал разные мелочи о себе и довольно часто жаловался, как ему одиноко после смерти матери. Раньше он жил с ней и никак не мог привыкнуть к тому, что, возвращаясь домой по вечерам, не заставал ее у огня. Тем не менее после каждого урока он отпускал меня с добрыми, но совершенно безжизненными словами. Я не ожидала похвал, ибо похвалы – это привилегия любителей, преследующих ограниченную цель. Когда вы становитесь профессиональным музыкантом, ваша цель устремляется в бесконечность и вас никогда нельзя поздравить с тем, что вы к ней приближаетесь. Все, чего можно ожидать от профессионала (даже если это вы сами), – это признание, что вы находитесь в движении; и, когда это признание уважительно, оно часто принимает парадоксальную форму претензии, что вы движетесь недостаточно быстро. Это кажется непоследовательным, но, опять-таки, чтобы быть профессиональным музыкантом, нужно быть шизофреником с раздвоением личности, одна половина которого знает, что играть идеально невозможно, а другая верит, что идеальная игра лишь вопрос времени и усердия. Я была совершенно уверена, что если бы сыграла маме и мистеру Кишу так же, как мистеру Харперу, то заслужила бы комплимент порицания, что мама завопила бы, но не как орлица, защищающая своего птенца, а как орлица, сомневающаяся, что ее птенца стоит защищать или даже выкармливать, а мистер Киш содрогнулся бы от блистательного раздражения. Их презрение означало бы, что я иду с ними в процессии, которая, к своей славе, никогда не достигнет места назначения, тогда как смущенное равнодушие мистера Харпера подразумевало, что, по его мнению, я к ней даже не присоединилась. Я слабо пыталась убедить себя, что он предубежден против меня из личной неприязни; но знала, что мои подозрения нелепы. Его эксцентричный облик доказывал, что он испытывает такую доверчивую любовь к людям, что осмеливается играть в шарады без опаски, вдруг его поднимут на смех; и даже если бы какие-то обстоятельства вынудили его пойти против своей природы и кого-нибудь невзлюбить, то он не смог бы лгать об их музыкальных способностях. Его слух обладал честностью, которую не мог перебороть его разум.
