В тот вечер и весь следующий день я была безмятежна. «Отныне буду играть для мистера Харпера лучше, – думала я, – а он будет более склонен увидеть, что я играю лучше, и все наши занятия станут похожи на репетиции рождественских песнопений в Бафтоне». Но следующий урок прошел плохо. Пока я исполняла Сонату ля мажор Моцарта (одиннадцатую), он смотрел в угол потолка, как будто по нему расплывалось пятно, а когда закончила, вздохнул:
– О, оставь, оставь.
На верхней губе у него была маленькая полоска мармеладных усов, настолько неприметная по сравнению с огромными усами, ниспадающими с его головы, что я ее почти не замечала. Пару мгновений он дул в них, а потом сказал, что много думал обо мне после той нашей вечерней прогулки и наша беседа убедила его, что я очень умная девушка.
Я услышала это с удивлением. Это была не беседа, а монолог, причем произнесенный не мной; и хотя я и сочла его интересным, особенно часть про тутовый джем, он вовсе не показался мне проявлением ума.
– Так что я буду с тобой откровенен. – Даже после этого я не испугалась. Мистер Харпер был жизнерадостным и заурядным, как рождественская открытка с малиновкой. Казалось невероятным, что такой человек может сказать что-то ужасное. И все же он сказал: – Видишь ли, ты не справляешься. Ты совершенно не справляешься.
Я потеряла дар речи. Мой внутренний голос холодно говорил: «Если ты не можешь играть, тебе конец. Ничего другого ты не умеешь». Я вспомнила, что, когда чувствуешь приближение обморока, нужно глубоко дышать, а когда снова вынырнула на поверхность, то подумала: «Мама считает, что я умею играть, и мистер Киш считает, что я умею играть», а потом заставила себя вспомнить, как звучала соната Моцарта, которую только что исполнила, и убедилась, что я умею играть. Я ухватилась за свой гнев, словно за рангоут. Ударила по клавишам кулаками и прокричала сквозь диссонанс:
– Что вы имеете в виду? Я не до такой степени плоха!
– Ну-ну, не горячись, – произнес мистер Харпер. – Кто сказал, что ты плоха? Если бы ты была плоха, не было бы никакой проблемы: мы вышвырнули бы тебя за ухо и такая хорошенькая девушка, как ты, встала бы, отряхнулась, вернулась домой и вышла замуж. Но ты хороша, и мне больно видеть, что ты держишь курс прямиком к ежегодным концертам в Уигмор-холле – заметь, в Уигмор-холле, а не в Куинс-холле – и благосклонным рецензиям в «Таймс» и «Телеграф», чуткой музыкальности и многогранному исполнительскому таланту, которых мы привыкли ожидать от мисс Обри, и прочей чепухе, и все больше твоего времени будет уходить на преподавание. Я всегда считал, что в том, что женщины учат девочек, есть нечто ужасное. Маленькие букетики в подарок. Ты бы не вынесла такой жизни, ей-богу, не вынесла бы. Посмотри, как ты мне только что ответила. Обычно, когда я говорю: «Видишь ли, ты не справляешься», мне отвечают: «О, мистер Харпер, простите, что я делаю не так?» Но только не ты. Ты выпалила: «Я не до такой степени плоха!»
Я ослабела.
– Вы обиделись? – робко спросила я.
– Нет, я не обиделся, – ответил мистер Харпер, – но это тебя определяет. Ты не должна сходиться с милыми музыкальными девушками, ты не такая. А если хочешь попасть в число других, то начала не с той ноги.
– Что вы имеете в виду? – Я встала из-за фортепиано и топнула ногой. – Что я делаю не так?
Прежде чем ответить, он несколько секунд дул в свои маленькие усы.
– Как жаль, что ты дочь Клэр Кит. Она научила тебя играть так, будто ты – это она, а тебе до нее далеко. Как говорил мой отец, когда был жив, – я потерял и отца, и мать, я тебе о ней рассказывал, – твоя мама была одним из тех чудес, которые появляются на свет частично обученными. Скажем, если Моцарт и Лист появились на свет обученными на три четверти, то она – более чем на четверть. Ты не такова, и, по словам моего отца, она была размером с креветку, но обладала такой мощной нервной энергией, что могла выжать из своего инструмента столько же, сколько Тереса Карреньо[53], у которой вместо рук ноги ломовой лошади. Опять же, ты не такая.
Я уставилась на него стеклянными кукольными глазами. Гений матери был благословением и проклятием всей моей жизни. То, что она возложила на меня свои волшебные руки, было моим единственным основанием надеяться, что я в своей слабости выживу в этом враждебном мире; я настолько уступала ей, что чувствовала: если мир меня уничтожит, я получу по заслугам. Я не понимала, как он может так откровенно говорить об этой надежде и об этой угрозе, которые разрывали меня на части.
– Ты можешь играть музыку, которую слышала в ее исполнении, ты можешь справиться с музыкой, которую не слышала в ее исполнении, с помощью музыкального мышления, которому научила тебя она, – продолжал мистер Харпер, не замечая моих мучений. – И теперь это обернулось против тебя…
