Поскольку музыка имеет дело со звуками, а не со словами, он заблудился в лабиринте слов и еще долго блуждал в нем, никогда не подходя достаточно близко к истине, которую хотел донести. После нескольких изречений, которые начинались хорошо, а заканчивались словами «Я хочу сказать», после того как он сделал несколько отсылок к современным композиторам, смысла которых я не уловила, мистер Харпер повел линию, которая наконец дала мне понять, что, по его мнению, мама зря отправила нас к мистеру Кишу. Мистер Харпер не сказал этого прямо; ему было настолько неловко говорить об этом обиняками, что он начал заикаться. Пока наставник нащупывал слова, которые ему было невыносимо произнести, я говорила себе, что он наверняка предвзят, потому что похож на собаку, а мистер Киш – на кошку, но снова вынуждена была признать, что его музыкальная честность неуклонна. Так что я прислушалась и обнаружила, что он говорит дело. Мистеру Кишу пришлось оставить карьеру пианиста, потому что он простудился, выступая зимой в Санкт-Петербурге, его болезнь переросла в чахотку, и бедняга несколько лет провел в лечебнице; а когда вышел, то, по мнению мистера Харпера, превратился из профессионала в любителя.
Но мистер Харпер не мог объяснить мне, что именно имел в виду.
– Мистер Киш, – запинаясь, сказал он, – играет, как если бы… как если бы… как если бы угощал друзей в комнате, полной цветов. – По-видимому, мистер Харпер полагал, что музыка, друзья и цветы – вещи несовместимые. – И при запертых окнах, – добавил он. – Видела ли ты когда-нибудь, – спросил он, – омерзительную картину под названием «Крейцерова соната», где пианист и скрипач наяривают, как остервенелые, а множество людей сидят кучками с ошалелым видом, словно где-то случилась утечка газа, хотя, будь это так, пианист и скрипач не продолжали бы играть? А ведь есть картина еще хуже под названием «Бетховен», где мужчина и женщина сидят с таким видом, будто под завязку набрались пива, и в это состояние их якобы поверг не кто-нибудь, а Бетховен. Чтобы заниматься музыкой, нужно быть трезвой как стекло. Нужно быть сильной. Ты должна уяснить это себе, – настаивал он, – иначе тебе не будет никакого смысла делать то, о чем я тебя попрошу. Ты прилежная девушка, ты это сделаешь. Но должна понимать, что это часть плана, тебе необходимо начать прямо сейчас и освоить настоящую технику.
Боль, которую я испытала, была сродни той, которую, вероятно, чувствует рыба, когда крючок с бородкой впивается в ее жабры и благодаря своей форме вонзается в рану. Как я всегда и боялась, мир меня уничтожит. Мне не остается ничего, кроме как глотнуть воздуху и умереть. Чем еще я занималась всю жизнь, если не «осваивала технику»? Именно поэтому у меня и не было детства, поэтому я видела столько солнечного света сквозь оконные стекла, поэтому завтрашний день всегда был днем, когда обруч, через который мне предстоит прыгнуть, будет поднят еще немного выше. Я с яростью думала, что не могла бы работать усерднее, и в этом была права. Если бы я так же тяжело трудилась на ткацкой фабрике или на пашне, общество сочло бы меня своей несчастной жертвой и отправило кого-нибудь, чтобы меня спасти. Теперь же этот человек убивал мою надежду на то, что мое рабство близится к концу. Разумеется, я знала: чтобы выстоять, мне придется в той или иной мере продолжать этот изнурительный труд всю жизнь, поскольку музыкант сохраняет технику только благодаря практике, рука глупа и постоянно скатывается в невежество, но, несомненно, несомненно, я приблизилась к моменту, когда труд станет почти сплошным удовольствием и я смогу отдаться смыслу музыки.
– Послушай меня, – мягко продолжал мистер Харпер в своей открыточной манере. – Ты должна сесть за фортепиано и сказать себе: «Я еще даже не начала становиться пианисткой, но сегодня же начну, и это займет много времени, но…» О Господи! О Господи! Что я такого сказал? Несчастная глупышка, только не плачь!
Мое состояние было намного хуже, чем он думал. Рыдая, я страдала лишь отчасти. Мне также явилось видение, в котором я, счастливая, как блаженные мертвецы, гуляю вдоль реки возле «Пса и утки» и мысли мои текут таким же блестящим, свободным и неспешным потоком, как Темза, на которую я смотрю, потому что я сбросила бремя, бесконечно более тяжелое, чем я сама, – бремя моей профессии. Я как-нибудь заработаю на жизнь. Могу стать почтовой служащей; а что до того, будто бы нельзя работать в магазине, так это снобистская чушь. Возможно, меня возьмут на подхват в «Пса и утку».
– О Господи! О Господи! – стенал мистер Харпер. – Я не хотел тебя огорчать, это последнее, чего я хотел! О, не надо, не смотри на меня так! Бедняжка, я был к тебе слишком требователен. Как-никак, ты девушка, вдобавок не еврейка, еврейская кровь – большое преимущество, эти еврейские стипендиаты не знают усталости. Из-за того, что ты девушка, я забываю…
– У меня есть стипендия, – сердито перебила я сквозь слезы.
