– Да, но, как ни странно, быть стипендиаткой и быть стипендиаткой-еврейкой – совсем не одно и то же. Главное, что ты девушка, и, возможно, правильно делаешь, что сдаешься; возможно, женское счастье не в том, чтобы быть артистом; возможно, тебя вполне устроит и преподавание, да и, как бы там ни было, тебе нужно выйти замуж, ты хорошенькая девушка, о, я виню себя… – его голос сорвался.
К этому времени мы подошли к окну, и я отвернула мокрое лицо к стеклу и, рыдая, вцепилась в створку, чтобы не упасть. Но при этом признаке того, что он почти так же расстроен, как и я, обернулась. Да, его глаза увлажнились от жалости. Я поняла, что он считает меня слабее, чем на самом деле, и что было бы приятно сделать вид, будто он прав, и что это было бы не совсем притворство. Я не потрудилась вытереть слезы, но подняла к нему лицо, упиваясь его добротой.
– Есть вещи, – произнес мистер Харпер с храбрым и доверительным видом, – такие же важные, как игра на фортепиано, ничуть не менее важные, мы должны это признать. Мы живем в прекрасном мире. Взгляни на то дерево внизу, это всего лишь дерево в лондонском саду, но сейчас, когда на него падает луч солнца, оно прелестно. Хотя ветки голые, это пятно света на его стволе навевает мысли о весне. О, жаль себя ограничивать, но ты пришла ко мне, чтобы научиться играть на фортепиано, и я здесь, чтобы научить тебя играть на фортепиано, но упустил из виду то, на что должен был обратить внимание. Игра на фортепиано превратилась в убийственную игру. Можно сказать, что в наши дни, чтобы играть на фортепиано, нужно превратиться в пианолу, о, хуже того, в шарманку или в одно из этих электрических пианино, которые без умолку наяривают, пока не перестанешь бросать пенни, в бессердечный неутомимый механизм. Не то чтобы в этом было что-то дурное, если ты на это способна. Но нет никаких причин, по которым мы все должны выбирать в этой жизни трудный путь. Я пытался сказать это своими произведениями. Видишь ли, на самом деле я не пианист, а композитор.
– О, я не знала, – почтительно сказала я, вытирая нос.
– Да, я написал три оперы, но ты о них, конечно, не слышала. Мне не очень повезло с либреттистами, – вздохнул мистер Харпер. – Но все мои оперы о временах, когда жизнь была не такой тяжелой, как сегодня, когда люди относились к ней с должным вниманием. Одна была о Суде любви в Провансе, другая – об Афинах до того, как все пошло наперекосяк, а последняя – о Поле и Виржини[54], но я настоял на счастливом конце. Имей в виду, – сказал он с неожиданным пылом, – в этих тяготах есть смысл. Как, по-твоему, Рахманинов подарил нам совершенно новое исполнение последней части Сонаты си-бемоль минор Шопена? Просто потому, что он сумел воспроизвести все ритмы, задуманные Шопеном, и заставил нас их услышать, и как он это сделал? Потому что Рахманинов мастер темпа, и он такой, потому что после Бузони[55] у него лучшая техника из всех ныне живущих пианистов. Кстати о Бузони, это он надоумил меня на то, о чем я собирался тебя попросить, когда ты начала меня пугать. Ты не представляешь, как расстроила меня, когда заплакала. Но ты, конечно, права. Оставим это Бузони и Рахманиновым…
– Но о чем вы собирались меня попросить? – требовательно спросила я.
– Какая теперь разница? – спросил он с каким-то странным и глупым упрямством. – Нельзя взваливать на легковозбудимых людей слишком много, это все равно что играть
– Скажите же, скажите, что вы хотели, чтобы я сделала, – настаивала я.
– Хочешь взглянуть? – ласково спросил мистер Харпер и подошел к шкафчику в углу комнаты.
Меня разозлило, что он задержался, чтобы оглянуться через плечо и сказать мне с виноватым смешком: «Боюсь, я не опрятен». Мне хотелось, чтобы наставник перестал распространяться о себе.
– А, вот оно. А теперь скажи мне, какое издание сонат Моцарта давала тебе мать? Так я и думал. Не самое плохое. Пожалуй, даже лучшее. Что ж, вот издание, над которым я хотел, чтобы ты поработала. Конечно, ты о нем никогда не слышала. Да и никто не слышал. Я нашел его в Швейцарии. – К моей досаде, пару минут он обнаруживал намерение в подробностях поведать о красотах Люцерна и полюбопытствовать, бывала ли я там когда-нибудь, но я его поторопила. – Я привез его домой, потому что никогда в жизни не видел настолько неуклюжей аппликатуры. Она подошла бы разве что обезьяне. Так вот, я советую студентам, подающим надежды, взять его домой и хорошенько над ним покорпеть. Если бы я не увидел, что слишком сильно на тебя давлю, и не понял, что это бессмысленно, что при твоем характере это совершенно неправильно, то попросил бы тебя пойти домой и отработать Сонату ля мажор, которую ты играла, с этой дурацкой аппликатурой. Улавливаешь, о чем я? Я бы сказал тебе: продолжай работать с этой неправильной аппликатурой, пока твои легато не станут такими же гладкими, а твои аллегретто – такими же быстрыми, как сейчас, с правильной аппликатурой. Слышала когда-нибудь о таком?
– Нет, – ответила я. – А в чем смысл?
