Мамино сердце разрывалось от жалости к несчастной учительнице музыки, хотя посторонние вряд ли догадались бы об этом по тому, как она о ней отзывалась. Мама редко называла ее иначе, чем «та несчастная идиотка». Однако часто пользовалась возможностью нанести мисс Бивор послеобеденный визит в ее маленький особнячок в стиле викторианской готики, когда могла быть уверена, что Корделия вернется с занятий только после чая. Сегодня выдался один из таких дней; была вторая среда месяца, и Корделия собиралась посетить лекцию о великих флорентийских художниках в Королевском колледже на Харли-стрит. Так что в гостиной не было ни следа моей матери, кроме маленькой вмятины, оставленной ее худым телом на подушках кресла. Я хорошо знала, что она делает в этот момент, потому что сопровождала ее во время одного из таких визитов. Мама пыталась поудобнее устроиться на диване, заваленном тиснеными кожаными подушками, привезенными из Италии, стараясь не смотреть на огромную, висевшую над камином репродукцию викторианской картины с изображением той знаменитой флорентийской встречи, чтобы не разразиться истерическим смехом; и нога ее нервно подергивалась, поскольку она готовилась поступиться своей совестью. Мама не могла поддерживать в мисс Бивор надежду, что Корделия когда-нибудь ее простит. Но могла пойти на небольшие уступки извращенным музыкальным вкусам этой несчастной. Мамина нога переставала подергиваться, все ее тело напрягалось, она сглатывала; а потом спрашивала мисс Бивор, бывала ли та когда-нибудь на хорошем балладном концерте. Стоило ей произнести эти слова, как все ее музыкальное прошлое восставало против них, и она добавляла: «Но я только что о нем узнала. Боюсь, очень поздно». Или же мама сквозь зубы выдавливала, что на днях слышала весьма изящный менуэт мадам Ги Шаминад[59] и теперь понимает (и опять же, это было признание о впустую потраченной жизни, о запоздалом прозрении), почему мисс Бивор так высоко ценит этого композитора.
Когда я стояла и смеялась в пустой комнате, в подвале ухнул сычонок, и я поняла, что по крайней мере один из нас чаевничает на кухне с Кейт, потому что мамы нет дома. Нам нравился звук, который издавали по ночам сычата в лесу возле «Пса и Утки», и мы сделали из него наш личный зов. Спустившись вниз, я застала Мэри сидящей за столом и пьющей крепкий чай, который нам не разрешали пить, пока мы не выросли, а Кейт в своем плетеном кресле читала вслух роман с продолжением в «Дэйли мэйл».
Мэри начала было говорить, что придется долить в чайник горячей воды, ведь, как ни крути, а чай бывает слишком крепким, но мне необходимо было немедленно выложить ей свой страх.
– Мэри, – сказала я, – мне кажется, мы не сможем добиться успеха так легко, как думали. Половина студентов «Атенея» играет так же хорошо, как я.
Мой голос срывался от тревоги. Но лицо Мэри осталось гладким, как сливки.
– Да, знаю. Половина студентов «Принца Альберта» играет так же хорошо, как я. Но нам не о чем волноваться.
– Это еще почему?
– Потому что никто, кроме нас, похоже, не замечает, что мы играем не особенно хорошо. В «Атенее» тебя не видят насквозь, не так ли? Меня пока никто не раскусил.
– Но однажды это случится, – настойчиво возразила я.
– Ну, у них был на это семестр и три четверти, – сказала Мэри. – Если бы они могли вывести нас на чистую воду, то уже бы это сделали.
– А как же критики и дирижеры? – спросила я, и мой голос снова дрогнул.
– Скорее всего, им тоже это не удастся. Мои учителя обмануты мной не меньше, чем студенты. А твои разве нет? Как насчет мистера Берни Харпера? И может быть, на самом деле мы их не обманываем. Похоже, у нас есть небольшое преимущество перед другими студентами, хоть я и не представляю, в чем оно состоит, и не думаю, что оно имеет большое значение. Как бы там ни было, оно досталось нам от мамы. Наполни же чайник. Я слишком долго настаивала чай, он на вкус как чернила.
Моя уверенность в себе восстановилась, но меня напугало, что близняшка рассуждает о нас, наших учителях и однокурсниках так, словно мы все умерли и она читает о нас в книге, только не в настоящей книге, а в учебнике или энциклопедии. Я не стала больше ни о чем ее спрашивать, и она сказала:
– Кейт, прошу тебя, продолжай. Роуз, это такой чудесный роман. Герой отбывает срок в Портлендской тюрьме вместо своего брата-близнеца, сначала из-за ошибки, а потом чтобы спасти чью-то честь, а сейчас сбежал, украл лодку и вышел на ней в море, а надзиратели взяли другую лодку и гребут за ним. Продолжай, Кейт.
