– Не буду, – сказала та. – Кто бы мог подумать, он так славно начинался, а оказался чепухой, зловредной чепухой. Пока вы разговаривали, я заглянула в конец выпуска, и достопочтенный Родни гребет прямиком в Портлендское течение[60]. Я читаю эти романы с детства, мне приходилось читать их вслух моей бабушке, потому что сама она не умела, хоть никогда в этом и не признавалась, и я знаю, что завтра нам расскажут, как он преодолел Портлендское течение и обрел свободу, потому что надзиратели не посмели гнаться за ним сквозь течение, а это зловредная чушь. Мой отец всегда говорил, что ни одному судну из когда-либо построенных не выдержать Портлендского течения, и, разумеется, это всякому понятно. На него и издали-то глядеть страшно. Море там кипит, будто вода в этом чайнике, только волны его холоднее, чем лед, течение поднимает со дна муть, никогда не знавшую солнца, и тащит вниз, прежде чем она успевает согреться; так что, когда лодка этого бедняги перевернется, волны завертят его, как последнего пса, и заморозят до смерти, а это ужасный конец для несчастного, которого ни за что ни про что упрятали за решетку, и я о ней читать не стану.
– Но этого не случится, – сказала Мэри. – Вот увидишь, Кейт, писатель его не убьет. Ты же сама говоришь, что знаешь – в следующем выпуске он спасется.
– Если он попадет в Портлендское течение, его будет не спасти, – отрезала Кейт.
– Но это же всего лишь роман, – сказала я. Мы забеспокоились, потому что хотя Кейт и говорила тихо, но выглядела так же, как когда корабль ее старшего брата задержался на сорок восемь часов и она не знала, что он заболел и его оставили в Лиссабоне. – Это не настоящий заключенный.
– Зато Портлендское течение настоящее, – упрямо ответила она.
– Ну, в Библии говорится, что в конце моря больше не будет, – сказал Ричард Куин, который внезапно к нам присоединился. Его фуфайка была заляпана грязью, а щеки горели от холода и одной из игр, в которые он играл.
Кейт опустилась на колени, чтобы помочь ему снять тяжелые футбольные бутсы, но не позволила Ричарду Куину оставить за собой последнее слово.
– Так-то оно так, – возразила она, – но это будет большая беда, и никто ничего не выиграет, потому что злом зла не поправишь.
– Не беспокойся, это, скорее всего, ошибка перевода, а правильный текст гласит, что больше не будет Портлендского течения и штормов, только крепкие ветра для интереса, и останется лишь море, а вся его злоба исчезнет, – сказал Ричард Куин и взял булочку, которую Мэри только что положила себе на тарелку.
– Поганец! – сказала она. – Я сама хотела ее съесть.
– Да, я знаю, – ответил Ричард Куин, – но «создан муж для Бога только, и жена для Бога, в своем супруге»[61].
– Не смей даже в шутку повторять эту чудовищно бесстыжую строчку, – сказала я.
– На самом деле это хорошая строчка, – возразил Ричард Куин. – Если произнести ее с китайским акцентом, она звучит как цветистый комплимент. – Он с поклоном приложил ладони к груди, прищурился и пропищал эти слова, и они и впрямь прозвучали как стихи Ли Хунчжана[62]. – Но вы, девочки, ошибаетесь насчет Мильтона. Я давно собирался с вами об этом поговорить. Я знаю, он ужасно обращался со своими женами и, что, по-моему, ничуть не лучше, вечно писал своим друзьям стихи, которые показывали, что ему нет до них никакого дела, ему нечего о них сказать, Лоуренс, добродетельный сын добродетельного отца, Сайриэк, чей знаменитый дед, Фэйрфакс, чья боевая слава гремит по Европе, и прочая чепуха; а что до «Люсидаса»[63], нельзя так писать о смерти настоящего друга, там нет никакого ужаса смерти. Но все-таки Мильтон знал толк в словах, в словах он был очень хорош.
– Слова! – фыркнула Мэри. – Слова.
А я язвительно поддакнула:
– Слова! Мы предпочитаем смысл.
– Ах вы, парочка помешанных музыкантов! – поддразнил он нас в ответ. – Что вам нравится, так это звуки, которые вообще ничего не значат, по крайней мере не в том смысле, в каком их употребляют в газетах. Поэзия похожа на музыку, она добирается до смысла другим путем, и нечего хихикать. Я знаю об этом побольше вашего. Я собираюсь стать писателем.
– Что ж, пиши, если тебе угодно, но не заступайся за Мильтона, – сказала Мэри.
А я добавила:
– Да, потому что Мильтон не мог иметь в виду ничего хорошего, он был мерзким старым лицемером, держал своих жен как рабынь, чтобы те записывали его стихи, а сам сочинил целый трактат про свободу под названием Арео-что-то-там[64]…
– Дети, не ссорьтесь, хоть бы и в шутку… – сказала Кейт.
– Какие уж тут шутки, – произнесла я. – Кейт, ты не знаешь, каким бараном, каким ужасным бараном был Мильтон…
– Возможно, вы не выслушали обе стороны, – заметила Кейт.
– Но ты действительно хочешь стать писателем, как папа? – с сомнением спросила я. По сравнению с музыкой это занятие казалось спорным и скучным.
