– Нет, не как папа, – ответил Ричард Куин, сухо покачав белокурой головой, как покачал бы темной головой мой отец, если бы захотел отмежеваться от своего отца. – Не политика. Поэзия. Да, я прекрасно знаю, что делать. Для начала поступлю в Оксфорд, с этим я справлюсь, хоть и не старался, а потом получу Ньюдигейтскую премию за лучшую поэму…
– Впервые слышу, что ты хочешь получить какую-то премию, – сказала Мэри.
– Ну, я не особенно ее хочу, я бы не назвал это «хочу», но с чего-то же надо начинать.
Он взял мою чашку чаю, и я, разумеется, была не против, но все равно возмутилась и дернула брата за волосы.
– Тише вы все, – сказала Кейт, – я слышу, как в двери поворачивается ключ вашей матери. Кто-нибудь, поставьте чайник. Нет, наполните его свежей водой, эту уже дважды кипятили, вам она, пожалуй, сгодится, но не вашей матери. Ей понадобится хорошая чашка чаю, как всегда после визитов к мисс Бивор. Ее служанка – славная благоразумная девочка из приюта, я как-то разговорилась с ней в рыбной лавке; но бедная мисс Бивор понятия не имеет, как ее вышколить. О, мэм, – обратилась она к моей матери, – идите наверх, и через минуту я приготовлю вам чай. Вы выглядите очень усталой, – с осуждением добавила она.
Это было не так. Кейт сказала это только потому, что полагала, будто доброта моей матери так же ограничена, как деньги в ее сумочке, и однажды она может растратить ее без остатка. В действительности мама светилась от счастья.
– Я предпочла бы выпить чаю здесь, с вами, – сказала она. – Как прекрасен этот огонь со сложенными в кучу рдеющими углями. Их цвет точь-в-точь, как у розовых роз, что растут у наших ворот. Знаете, мне в самом деле нравится мисс Бивор. Она мне очень нравится.
Мы все разразились протестующими возгласами, а Ричард Куин сказал:
– Ах, мама, хватит прощать всех, как будто ты святой Франциск, ты нравишься нам больше, чем он.
– Намного, – сказала Мэри. – Сомневаюсь, будто птицам нравилось, что им читали проповеди.
– Как, святой Франциск проповедовал птицам? – спросила Кейт. – Чего ради? Если он и впрямь любил птиц, то лучше бы проповедовал кошкам.
– Да, надо признать, здесь он выбрал более легкий путь, – вздохнула мама. Она подумала с минуту, а потом, охваченная ужасом, который, вероятно, испытывают все артисты при мысли о совершенно невосприимчивой публике, воскликнула: – Проповедовать кошкам!.. Нет, нельзя требовать невозможного даже от святых. – Ее мысли, несомненно потому, что она думала, как кошки поступают с птицами, с тревогой перескочили на нас. – Никогда не будьте жестоки к несчастным людям, особенно если для этого нет причин. Мисс Бивор – великодушная женщина, – провозгласила мама с блистательным безразличием к нашим насмешкам. – Стоит сказать, что мне нравятся композиторы, которые нравятся ей, как она говорит, что ей нравятся композиторы, которые нравятся мне. Я знаю, что обе мы лжем, – призналась она, – но от этого нет никакого вреда, счет остается таким же, как если бы мы обе говорили правду, и с ее стороны это очень любезно.
