Несправедливо, что Ричарду Куину достался этот личный золотой век, где не существовало ни незнакомцев, ни нарушителей границ, а только друзья и открытые двери. Ибо он любил людей не больше, чем мы, большинство из них брат любил еще меньше. Однажды вечером, следующей весной, он возмутил меня своим безразличием к дружелюбию, коего я так жаждала, когда мы вместе пришли на вечеринку, которую устроила в большом унылом особняке девушка по имени Миртл Робинсон, учившаяся в одном классе со мной и Мэри, – довольно богатая девушка, потому что ее отец производил джем, повидло и соленья под маркой «Констанция Робинсон». То, что Ричарда Куина, единственного школьника из всех гостей, туда пригласили, было признаком его способности входить и выходить из разных слоев общества, а пригласили его, потому что за несколько дней до вечеринки он возвращался из Лондона в одном купе с матерью Миртл, тучной застенчивой женщиной с белыми ресницами, и помог ей донести покупки. Но когда брат пришел в дом, то вел себя так же раздражительно и неблагодарно, как мог бы вести себя папа.
– Право, это будет напрасно потраченный вечер, – проворчал он мне, когда мы с ним стояли в еще застывшей толпе гостей среди пальм в кадках в гостиной. – Они ведь такие богатые, почему у них нет ни одной ст
– Заткнись, – пробормотала я, – и вообще, ты неправ. У той девушки возле фортепиано прекрасные золотистые волосы.
– Да, я ее видел, как она смеет, с таким-то невзрачным лицом? Они почти одного цвета с волосами Розамунды. – Его затрясло от злости. Он был в бешенстве, потому что там не было Розамунды, потому что они почти не виделись с тех пор, как она поступила на практику в детскую больницу в восточном пригороде, куда трудно добраться из Лавгроува.
– Но ты ведь сам решил прийти, – сказала я.
– Знаю-знаю, – отозвался он. – Но все-таки это пустая трата времени. Времени так мало. – Еще мгновение брат молча стоял рядом со мной, глотая недовольство, а потом начал придумывать себе развлечение. Я узнала признаки. По нему пробежала дрожь, как будто он был птицей, которой надоел ее насест, а затем он плавно пересек комнату, оказывая услуги. В ту пору пожилые люди вечно жаловались на сквозняки; их годы приносили мираж голой пустоши в каждую комнату в любое время года. С семьей Робинсонов жила бабушка Миртл, маленькая сгорбленная старушка, чье лицо, коричневое и сморщенное, как неочищенный миндаль, казалось еще меньше из-за того, что плиссированный белый батист и свисающий черный креп ее вдовьего чепца были необычайно крупными. Угол, где она сидела в своем кресле-коляске, внезапно показался ей пещерой ветров, и Ричард Куин нашел для нее уголок, который, как он убедил ее, отличался особым спокойствием, и она ему поверила. Затем брат опустился на колени и высвободил туфельную пряжку какой-то девушки, зацепившуюся за ее кружевной подол, а поднявшись, сделал всего один шаг и оказался в месте, куда хотел попасть, где мама Миртл переминалась с ноги на ногу спиной к окну, теребя свое ожерелье из лунного камня, и улыбалась с невозмутимым удивлением, как будто гостей пришло больше, чем она ожидала, но в кухне хватит еды для всех. При виде Ричарда Куина миссис Робинсон сказала: «А, это ты!» – и ее улыбка стала нежной, веселой и польщенной. Вероятно, он очаровал ее в поезде. Мой брат сделал вид, будто заметил что-то сквозь щель между серебристо-синими парчовыми портьерами позади миссис Робинсон, посмотрел на нее и, вскрикнув, спросил, знает ли она, что луна делает с ее садом. Он казался удивленным тем, что луна такая большая и желтая, хотя перед уходом на вечеринку мы видели, как та показалась над деревьями в конце нашей лужайки. Мама Миртл, словно желая доставить Ричарду Куину удовольствие, раздвинула портьеры и позволила ему забрать их из ее рук и открыть французские окна. Штамбовые розы на краю лужайки блестели, словно лунные лучи были влажной краской; на пруду с лилиями у подножия пологого склона лежали полосы белого света и черного стекла; увитая розами пергола за ним казалась тонко высеченной из твердого камня.
