В ту пору молодые люди не разбредались по садам во время танцев, по крайней мере в Лавгроуве. Посидеть в оранжерее среди растений в горшках, которых там обычно не было, но которые одалживали на вечер, и послушать музыкальный ансамбль (здесь это было трио, которое каждый день играло в чайной в «Бон Марше» на лавгроувской Хай-стрит) считалось достаточным отклонением от обычной рутины, чтобы сделать ситуацию настолько пьянящей, насколько позволяли приличия. Но мама Миртл, которая теперь улыбалась, как глухая, почти уверенная, что в ее давно бесполезные уши снова проникают звуки музыки, выпустила нас в ночь, которую открыл ей мой брат. Между вальсами, галопами, польками, барн-дансами, бостонами и уанстепами мы гуляли под луной, чувствуя себя друг с другом так свободно, словно были одеты в маски и домино. Иногда мы с моим партнером проходили мимо Ричарда Куина и какой-нибудь девушки, и я каждый раз замечала, как прекрасно он изображал восторженный и смиренный голос, то нерешительный, то простодушно торопливый, который примирял девушку, гордящуюся своим новым статусом взрослой, с тем, что ей подобрали в пару школьника. Потом я потеряла брата из виду, вспотевшее трио из «Бон Марше», мистер Краузе, мисс Маккензи и ее сестра Флора, прекратили свое добродушное громыхание, и гостям подали ужин. Мы вынесли тарелки с куриным паштетом и бокалы с кларетом в сад, устроились на лавках и на ступеньках, ведущих к полосатому пруду с лилиями, и брат ко мне вернулся.
В ночь вплеталась нить нежного звука. Во время последнего танца мой брат сходил домой за своей флейтой и теперь играл на ней в беседке за перголой. Ее нежный глухой голос взмывал и опадал над нами, заворачивался петлей и, вездесущий, скользил вперед, прочерчивая узор среди звезд и еще один – внутри нас, у нас в груди. Мама Миртл неуклюже спускалась по ступенькам, с придыханием спрашивая, не нужно ли нам чего. Она склонилась надо мной и вздохнула: «Когда он попросил у меня разрешения, я не думала, что это будет так хорошо». Двигаясь по-медвежьи, словно ее ступни были мягкими круглыми подушечками, а конечности – толстыми и почти не сочлененными, она спустилась к пруду с лилиями и замерла под музыкой моего брата и ночным небом. Над ее лбом высилась закругленная изгородь из волос по тогдашней моде, заданной королевской семьей; лунный свет, казалось, запутался в ней. Миссис Робинсон смотрела на нас сквозь темноту, поворачивая из стороны в сторону свое освещенное лицо, словно желала убедиться, что мы все получили благословение ее улыбки, восторженной, но нерешительной, не уверенной в полноте своего удовлетворения.
Молодой человек рядом со мной перестал говорить и двигаться. Он держал бокал в дюйме или двух от губ и не пил. Его звали Мартин Грей, в последнее время я несколько раз встречала его на танцах и теннисных турнирах, и он всегда искал моего общества. У него были густые светлые волосы, спадающие на широкий лоб, и глубокие серые глаза, и, когда он рассказывал о парусном спорте, которым увлекался, я нашла его более интересным, чем могла себе представить. Настолько интересным, что сейчас, когда мой брат играл, знала, что, если Мартин захочет на мне жениться, я с радостью проживу с ним всю жизнь, не покидая Лавгроув. Я отказалась бы от всего, чтобы служить ему, и это не стало бы жертвой, просто обычной жизнью, мне не было нужды в исключительной судьбе. Я не любила Мартина, но пошла бы за него, если бы он сказал, что этого хочет. Музыка моего брата провозглашала, что во Вселенной возникнет огромный вакуум, дыра, которая поглотит все, если мы не наполним ее чем-то, что ноты определяют с ясностью, недоступной словам.
Но молодой человек не говорил и не двигался. Не следовало ожидать от него ничего иного. Молодые люди вроде него находили жен из самых зажиточных лавгроувских семей, чьи дочери после окончания школы сидели дома. Я хорошо знала, что в этом и состояла их главная привлекательность. Девушкам не было никакой пользы от ума и почти никакой – от красоты; «сидение дома» было неотразимым. В этом отношении мне повезло больше, чем некоторым. Бедняжка Ева Лоусон, одна из самых красивых девушек в нашей школе, теперь работала кассиршей в «Бон Марше», потому что ее отец «прогорел» – в те стабильные времена таким образом выражались о банкротах, – так что на вечеринку ее не пригласили. Но все же я была в невыгодном положении по сравнению со всеми другими девушками, сидящими рядом со своими партнерами в теплом лунном свете, просто потому, что была известна своей приверженностью профессии. Я не принадлежала к той же касте неприкасаемых, что и Ева, но, так сказать, носила в носу кольцо. Слегка озябшая, я сидела рядом с Мартином, думая о том, как правы суфражистки; а потом вспомнила, что его отец – управляющий банком, где раньше держал счет мой папа. Столь ощутимого барьера не могло быть даже между Капулетти и Монтекки. Я рассмеялась и испугалась, что Мартин спросит почему, но он этого не заметил.
