Внизу, у пруда с лилиями, мама Миртл вдруг смутилась. Ее пальцы потянулись к ожерелью из лунного камня, было видно, как она спрашивает себя, что делает там, на глазах у всех, совсем одна. Женщина медленно, словно полагая, что медлительность сделает ее менее заметной, перешла из-под лунного света в тень близстоящих деревьев. Мартин поднес бокал к губам и начал пить. До того момента я слушала флейту моего брата, как будто была одной из незнакомцев, для которых он играл, но теперь поняла, что это не так. Мое призвание отделяло меня от этих юношей и девушек так же, как маму Миртл – ее тучная зрелость. Теперь я слушала Ричарда Куина с особым пониманием, происходящим от того, что я его сестра, и меня поразило простодушие этих незнакомцев. Они таяли под влиянием нежности, которая чудилась им в его исполнении, но ее в нем не было. Они воображали ее, потому что в ней нуждались. Музыка обещала сладость, предназначенную только для самого Ричарда Куина. Его мучило желание оказаться не здесь, а в другом месте, где он найдет эту сладость. Если его и заботило, получают ли слушатели такое же наслаждение, то это никак не отражалось на извлекаемых им звуках. Впрочем, его это не волновало; я знала это по тем мелочам, что подмечала за ним годами. Его безразличие оправдывало то, что он уже выполнил свой долг перед ними, в чем бы этот долг ни заключался. Брат мог говорить о том, чего они желали, а сами слушатели не могли. Без него они бы остались безгласны. С ним их страстное желание пронзало ночь, как ответ на луч звезды. И все же это, конечно, было не совсем правильно, ведь полностью отдать свой долг людям невозможно. Но и это не может быть правдой, если платеж достаточно велик. Я не могла в этом разобраться.
После вечеринки я разозлилась на Ричарда Куина. Мать Миртл стояла в холле рядом со своим мужем, таким же мягким и по-медвежьи неповоротливым, как и она, и оба глядели на Ричарда Куина с изумлением, когда благодарили его, как будто считали моего брата таким же чудесным гостем, как единорог, и надеялись, что сбудутся и другие легенды; и под розовой лампой благоговейно смотрели, как он уводит меня по дорожке. За воротами, возле вереницы кэбов, прощались стайки юношей, девушек и их компаньонок, и, когда мы проходили мимо, они кричали моему брату «Спасибо»; и чей-то девичий голос застенчиво и храбро воскликнул: «Роуз, благодаря твоему брату мы никогда не забудем эту ночь!» Дорога к нашему дому огибала холм, и Лавгроув, лежавший под нами в желтом узоре уличных фонарей, был темным, как лес, поскольку в нашем пригороде рано ложились. На облаках ржавым заревом отражались далекие огни Лондона. Ричард Куин посмотрел на пейзаж как на безлюдную пустыню и сказал: «Что ж, я довольно благополучно вырвался из этого занудства». Его голос был отвратителен и прекрасен своей холодностью, словно горный поток.
Мы больше не разговаривали, пока не подошли к нашему дому, который спал, как и все его соседи, но театрально освещался уличным фонарем у наших ворот. Газовый свет был не очень ярким, но отбрасываемые им тени касались желобков сандриков и теней под верандой, будто черная краска, нанесенная на холст, а вьющиеся растения казались вырезанными из металла.
– Занавес поднимается над маленьким домом эпохи Регентства, стоящем в пригородном саду; время действия – полночь, – сказал один из нас, не помню кто.
Открыв дверь, казавшуюся фальшивой, и войдя в скрипучую и темную реальность за ней, мы разулись, крадучись спустились на кухню и налили себе холодного молока, хранившегося на шиферных полках в кладовой. Мы всегда так делали после вылазок в люди. Пили мы его, сидя на кухонном столе и болтая ногами в чулках.
– У этих часов невероятно громкое тиканье. Не представляю, как Кейт его выносит, – произнес Ричард Куин.
– Она говорит, что оно составляет ей компанию, когда нас нет дома.
– Что за ужасная компания! – Он вздрогнул и продолжил пить. – Слушай, ты знала, что раньше винные бокалы делали мутно-белыми, как стаканы из-под молока? Я видел такие в антикварной лавке возле ратуши. Они могли бы сгодиться на мамин день рождения. Не чтобы пользоваться. Их всего четыре. Но они хорошо смотрелись бы на каминной полке в столовой, как раз в мамином вкусе. Кстати, про время, дни рождения и тому подобное, ты видела ту бедную старушку, бабушку Миртл? Так вот, она та самая Констанция Робинсон, в честь которой назвали фирму.
– Правда? Как странно. Я имею в виду вдовий чепец, – добавила я.
– Что в нем странного? Разве он не такой же, как чепцы других женщин, которые носят такие вещи? Жуткое уродство. Не хотел бы я, чтобы моя вдова такой носила.
