– Она молодец, что его подцепила. Оно наводит на мысли о шекспировских придворных. Как здорово – поднести к глазу бутылку соуса, чтобы услышать далекий слух о Тюдорах, все равно что приложить к уху ракушку, чтобы услышать шум моря. Ну, в общем, под той полкой в судомойне Робинсонов стоят ведра, много-много ведер, штук двадцать или тридцать, и все полны яиц, плавающих в чем-то, что слуги называют «вассергласс». Говорят, благодаря ему яйца остаются свежими не меньше шести месяцев, а то и год. В ведрах, которые только что наполнили, он похож на воду, но сероватую, и яйца похожи на призраки яиц. Потом со временем раствор белеет и покрывается корочкой, а яйца выглядят так, будто древнеегипетские жрецы положили их в усыпальницу, чтобы скормить мумиям. Оказывается, в старину яйца заготавливали летом, когда куры много несутся, а ели зимой, когда куры перестают нестись, и в глубинке так делают до сих пор. Но сейчас так уже почти никто не делает. Тем более в городах, в местах вроде Лавгроува. Но эта старушка, бабушка Миртл, Констанция Робинсон, та самая Констанция Робинсон, настаивает на том, чтобы чтить традицию. Разумеется, так делали на ферме, где она выросла. Представляешь, та ферма была гораздо ближе к Лондону, чем наш дом; она располагалась недалеко от Ламбета, в Кроктоне, рядом с развилкой лондонской дороги, где стоит большая церковь. Это было много лет назад; если она вдова уже полвека, значит, пятидесятые застала еще ребенком. Так вот, с тех пор она, ну или ее сыновья, занимается пищевым делом, и старая миссис Робинсон видела, что еда становится все дешевле и никому не нужно заботиться о том, чтобы ее хранить – магазины делают это за вас, вы приходите и покупаете ее с мраморных плит, – и тем более вы не беспокоитесь о яйцах: они дешевы в любое время года, если только вы не ужасно бедны. Даже в худшие времена яйца у нас были всегда, а Робинсоны, разумеется, чертовски богаты. Но старушка не вынесет, если судомойня не будет заставлена ведрами, полными яиц. Она старается не вмешиваться в то, как мама Миртл ведет хозяйство, – знаешь, они очень славные люди, это понятно по тому, как о них говорят слуги. Но Констанция требует, чтобы яйца клали в вассергласс. Она знает, что люди считают это ее причудой, но ничего не может с собой поделать. Констанция так беспокоится, что они этого не делают, что встает по ночам, ковыляет вниз по лестнице, держась за те отвратительные резные перила, и спускается в судомойню, чтобы убедиться. Обычно ее слышат и спускаются с ней, но два раза не услышали, и она падала, а утром слуги находили ее и звали Робинсонов. Так странно представлять, как все эти простые люди стоят рано утром на кухне в ночной одежде и смотрят на это крошечное создание, этакую ведьму, лежащую на полу. Жаль, что у Миртл и ее мамы белые ресницы, для женщин это наверняка большое несчастье. Они ужасно беспокоятся за свою бабушку и хотят, чтобы кто-нибудь спал в ее комнате, но та и слышать об этом не желает. Она бойкая старушка. Не боится ничего, кроме сквозняков. А самое странное, что они вовсе не считают ее чудачкой. Родные верят в нее. Понимаешь, она чем-то похожа на нашу маму, всё будто бы проходит через нее, и, конечно, так оно и есть. Всё в доме, отец Миртл, Миртл, сам особняк и всё, что в нем, даже знать и дворянство рыбных котлов. Я знаю, что это отец Миртл превратил дело в крупную фирму, но идея-то принадлежала ей, это она готовила джем. Любопытно, как можно превратить джем в фирму. Не то чтобы я хотел когда-нибудь это сделать. Я хочу писать. Роуз, как по-твоему, я смог бы писать? Но я знаю, что смог бы. Я знаю, что могу писать. В общем, я за старушку Констанцию, которая шаркает по кухне глубокой ночью, желая убедиться, что ее семье никогда не придется голодать. Знаю, это глупость, лавки в пяти минутах ходьбы. Но лавки работают только днем, а разве тебе не кажется, что то, что происходит ночью, важнее?
