Наш тихий дом двигался сквозь ночь; брат позволил своим мыслям течь как песок в песочных часах; я потеряла чувство отделенности от него. Когда протянула руку и провела пальцем по изящной линии его подбородка, я как будто коснулась себя. Мы стали более-менее одним человеком, а поскольку завидовать самому себе невозможно, я не обижалась на брата за то, что он получил что-то от этого вечера, а я ничего. Более того, я даже потеряла. Знала, что день, на который я надеялась, никогда не наступит. Со мной и сестрами жестоко обращались в школе, что не могло быть отнесено на счет наших недостатков. Это о долгах нашего отца шептались по углам наши одноклассницы, бросая на нас косые взгляды, которые служили двойной цели: позволить им польстить себе тем, что они заботятся о том, чтобы мы не услышали, и не оставить нам ни малейших сомнений в том, чего именно мы не слышим. Но я была уверена, что с возрастом становлюсь менее дикой, и полагала, что время цивилизует и моих одноклассников. В воображении я часто слышала, как они говорят своим матерям голосами, упоительными от застенчивого раскаяния: «Но на этот раз мы хотим пригласить на нашу вечеринку сестер Обри. Да, я знаю, но мы ошибались насчет них, на самом деле они очень милые»; и я предвидела, что на этих вечеринках их братья будут снова и снова приглашать нас танцевать с обаянием, которое мне было трудно представить точно, потому что, хотя я видела этих молодых людей с тех пор, как те были маленькими мальчиками, в моей памяти они остались безликими и бесформенными. Мне не казалось чрезмерным требовать так много от молодых людей, которым я уделяла такое поверхностное внимание; в детстве у нас не было причин, чтобы запечатлеть в памяти образы друг друга, но теперь все изменилось. Но изменилось недостаточно. Разумеется, то, что Миртл Робинсон пригласила меня на свою первую взрослую вечеринку, – это уже кое-что. Но Лавгроув меня не хотел. Не то чтобы это имело большое значение, я была так счастлива, сидя на кухне с братом и слушая его, пока часы тикали, а над нашей крышей плыли звезды.
После того как Корделия пережила такое жестокое разочарование из-за того, что ей не удалось стать скрипачкой, мы решили, что она должна быть навсегда избавлена от страданий. Но у нас с ней имелось так мало общего, что сестра казалась почти абстрактной – неорганической обузой наподобие рюкзака.
Невозможно было поверить, как внезапно это бремя упало с наших плеч.
Новость о нашем избавлении пришла летним вечером. Мы должны были усердно репетировать перед концертами в конце семестра, которые давали обе наши консерватории, но не подходили к своим фортепиано – и я не помню другого подобного дня в нашей юности, – потому что столько всего происходило. Во-первых, у нас ночевала тетя Лили, потому что наутро мистер Морпурго должен был отвезти ее на свидание с ее сестрой Куинни в тюрьму, куда ее перевели из Эйлсберийской тюрьмы, из-за чего начало дня выдалось беспокойным. Она всегда старалась слушаться маминого совета не надевать в такие поездки свои лучшие наряды, чтобы своей элегантностью не навлечь на себя недовольство сестры и зависть надзирательниц. Тем не менее ее внешний вид всегда нуждался в кое-каких усмиряющих штрихах, но не по той причине, которую назвала мама, а ради бедного мистера Морпурго. На этот раз она удержалась от того, чтобы надеть свой лучший наряд, состоявший из темно-синего пальто, юбки со множеством латунных пуговиц и адмиральской треуголки, вдохновленный романтическим представлением о том, как могли бы быть одеты дамы, которые плавали на яхте с королем Эдуардом Седьмым. Выбранное же платье было простым и темным, но по тогдашней моде женщины носили на шее так называемое жабо – нежную версию охотничьего галстука из белого батиста или тонкого льна, два конца которого свободно свисали на три-четыре дюйма спереди. Попытка тети Лили следовать этой моде не увенчалась успехом, но приковывала взоры. Ее жабо было сшито из накрахмаленного льна и торчало под прямым углом к ее плоской груди. Она походила на флаг, водруженный на рифе потерпевшими кораблекрушение моряками, чтобы привлечь внимание проплывающих судов. В этой композиции чувствовалась доблесть, но она не уберегла бы Лили от насмешек уличных мальчишек. Так что вечером нам пришлось расхвалить ее эффектность, а утром маме пришлось со вздохом напомнить ей, какое впечатление подобная элегантность, скорее всего, произведет на бедняжку Куинни в ее тюремном платье и на надзирательниц в форме; а потом тетя Констанция, которая теперь жила с нами, сбегала наверх и вернулась со своей корзинкой для рукоделия и, вероятно, воротничком от старого платья, которым она заменила злополучное жабо, пока мы все стояли вокруг и говорили что-то вроде: «Какая жалость!» и «Разумеется, он далеко не так красив», на что тетя Лили вздохнула: «Да, знаю, но ваша мама, конечно, права. Было бы слишком жестоко напоминать им о том, чего они лишены».
