Все было хорошо. Между мамой и тетей Лили установилось полное единодушие, они обсудили духовные вопросы и пришли к согласию, позволявшему им, по крайней мере временно, без страха созерцать Творение, хотя и не прибегая к традиционным методам аргументации. Когда через десять минут приехал мистер Морпурго, то вполне естественно, с довольным видом огляделся и сказал:
– Какая счастливая атмосфера всегда царит в этом доме!
Сам он являл собой спокойную и внушительную фигуру в одежде, которую всегда надевал, когда сопровождал тетю Лили на свидание к Куинни, – одежду, которая говорила о том, что он еще не решил, ехать ли ему на похороны или в Аскот[69]. Мистер Морпурго задержался только для того, чтобы приколоть к груди тети Лили орхидею, которую всегда привозил ей по таким случаям из своих суссекских оранжерей, и дать время шоферу оставить на кухне обычные подарки в виде фруктов и овощей, после чего они уехали. На этом этапе сборов мистер Морпурго всегда казался слегка беспокойным и торопился поскорее уехать. Думаю, причина была в том, что он знал, как серьезно мама относится к трагедии семьи Филлипс, и боялся, что она будет неприятно поражена, если поймет, сколько удовольствия он получает от этих поездок в тюрьму. В этом удовольствии были невинные составляющие: во-первых, ему нравилась тетя Лили, а во-вторых, его удивляло и радовало, что несмотря на то, как жизнь его избаловала, он способен выполнить неприятный долг. Но мистер Морпурго также был ребенком, который смотрит на аварию, зная, что не должен. Он боялся либо маминого осуждения, либо того, что возникнет какой-нибудь вопрос, который подтвердит ему, что она относится к нему как к ребенку.
Но и тогда мы с Мэри не сели за наши фортепиано. Мы спустились с мамой на кухню, где царила деловитая суета, потому что наша кузина Розамунда проходила практику в детской больнице в Лондоне, и это был ее ежемесячный выходной, а с тех пор, как ее мать перебралась к нам, она всегда проводила выходные с нами и всегда приезжала голодной, потому что в больнице очень плохо кормили. Розамунда была еще более голодной, чем мы, хотя мы все любили поесть. Мама только того и желала, ведь теперь, когда мы продали семейные картины, она могла расплачиваться по счетам торговцев, как только конверты падали сквозь щель для писем на половик в прихожей, и получала от покупки даже самых скучных продуктов сладострастное удовольствие. Она по-прежнему не тратилась расточительно, ни по количеству, ни по экзотическому качеству: когда волка прогоняют с порога, он оставляет позади свой призрак. Но вместо того, чтобы один раз смущенно зайти в мясную лавку и купить самый дешевый кусок мяса, который можно освежить неизменными репой и морковкой, этой отвратительной пищевой косметикой, она наведывалась туда дважды и покупала лучшие отбивные для ирландского рагу по средам и отменный розовато-красный окорок для четвергов и пятниц, не произнося фразы «запишите на мой счет» и не боясь, что ей когда-нибудь придется произнести ее снова; а иногда, когда мы с Мэри приводили в гости однокурсников, а Ричард Куин – товарищей из школы, мамино нынешнее счастье сливалось с ее прошлым, и она вдохновлялась воспоминаниями о вечеринках, которые ее родители устраивали в Эдинбурге, когда она была маленькой. Нередко ностальгические порывы загоняли ее в тупик. Любимая кулинарная книга моей бабушки не только предписывала, что для вымачивания тушеной ветчины
