В то утро эта процедура требовала особенной деликатности, потому что тетя Лили нервничала, нервничала до дрожи, как и до, и после двух своих последних визитов к сестре.
Лишившись своего жабо и перестав быть объявлением о том, что необходимо срочное спасение, поскольку у экипажа заканчивается вода, а юнга сломал ногу, она села на стул в прихожей, вцепившись в свою сумочку, зонт и небольшую тетрадку, где записывала все новости, которые, по ее мнению, могли заинтересовать Куинни. Время от времени Лили открывала ее, чтобы исправить какую-нибудь неточность.
– Я не должна говорить ей, что там, где мы жили, бакалейщик мистер Хейтер сбежал с подавальщицей из «Синего кабана». Оказывается, это неправда. Как ужасны люди. Как ужасна я, что чуть не рассказала ей ложный слух. Какой вред это могло причинить.
Она выглядела так, будто вот-вот расплачется, но у нее прекрасно получалось поймать в воздухе мяч собственного настроения.
– Что это я такое несу? – воскликнула Лили. – Что за беда, если бы я и передала этот слушок Куинни? Кому она пересказала бы его в том ужасном месте? А если бы и пересказала, то кому бы это навредило? Никто не знал бы, кто эти люди, и если подумать, то и мне самой это не известно: в той бакалейной лавке два мистера Хейтера, я и сама не уверена, который из них это был или, как оказалось, не был, а в «Синем кабане» три подавальщицы, и почем знать, которая из них это не была, даже если бы они выяснили, в каком районе мы жили. Ах, какая же я глупышка! – сокрушалась она, улыбаясь нам с невинностью Адама и Евы до изобретения греха.
Мама тут же воскликнула:
– Какая вы благоразумная! Придавать так мало значения оплошности, которая чудесным образом не имеет никаких практических последствий, никому не причиняет страданий! Какой урок для всех этих злополучных святых! – Но ее голос повысился от волнения, и она добавила: – Вы должны помнить, что вреда удалось избежать лишь чудом, и благодарить Бога за то, что он уберег вас от самой себя.
Это назидание не получило прямого ответа, так как Лили уже завела песню:
– «Сегодня мне никак не отлучиться, чтоб на тебе жениться, моя супружница не отпускает…»[68] Но где же наш мистер Морпурго? – прервала она себя, понизив голос до уровня разговорной речи.
Мама напомнила ей, что мистер Морпурго должен приехать только через полчаса и что он со свойственной ему любезностью рассчитал точное время, когда им следует отправиться на Ватерлоо, не слишком рано и не слишком поздно, чтобы она успела на поезд без лишнего ожидания на перроне; на что тетя Лили не то чтобы ответила, но и не просто заметила:
– Да, но джентльмены терпеть не могут, когда леди проявляют непунктуальность.
Это было характерно для всех их бесед, которые подолгу не походили на настоящий диалог и шли по параллельным линиям, которые могли бы никогда не пересечься, если бы внезапно не сливались в понимании. Чуть позже тетя Лили вдруг перестала петь, разразилась слезами и, уткнувшись в платок, всхлипнула, что не хочет ехать в это ужасное место, где даже летом так холодно, что у нее снова начинаются зимние ознобыши, и, что ее там ждет, она этого не вынесет, а чего бы ей хотелось, так это пойти наверх, сбросить всю свою одежду на пол, забраться в постель и спрятать голову под одеялом. Но вскоре Лили храбро взвыла и сказала, что, конечно, поедет и какая же она глупышка, что думала не ехать к своей сестре, родной сестре, когда той немного не повезло, и объявила себя дрянной женщиной без всякого понятия, и ударила себя по костлявой левой щиколотке костлявой правой ногой.
Тогда мама обратилась к тете Лили с напутственной речью, которая со стороны показалась бы слишком уж ученой, и указала ей на то, что на протяжении веков великие драматурги сочиняли пьесы, повсеместно признанные величайшими из всех пьес, называемые трагедиями, в которых на долю великих людей – королей, воителей и государственных мужей – выпадали столь же жестокие испытания, какие пришлось пережить Лили, и в этих трагедиях короли, воители и государственные мужи всегда представали согбенными и сломленными борьбой. Мама напомнила тете Лили, что та хоть подчас и сгибалась под тяжестью суровых испытаний, но ни разу, ни на мгновение, не сломалась, а потому имеет полное право уважать себя и рассчитывать на уважение окружающих. При этих словах тетя Лили взяла чистый носовой платок, протянутый мамой, высморкалась, перестала хлюпать носом и уставилась в золотую даль.
– Если кто-нибудь напишет про меня пьесу, а судя по вашим словам, это кажется весьма вероятным, интересно, кого возьмут на мою роль? Я бы хотела, чтобы меня сыграла Эдна Мэй. – Это была американская актриса необыкновенной красоты, которая в то время имела большой успех в Лондоне в роли проповедницы из Армии спасения в музыкальной комедии под названием «Красотка из Нью-Йорка»
– Да, – согласилась мама, но голос замер в ее горле. Так что мы все сказали:
– Да, мы тоже заметили.
