Итак, мы запланировали хороший обед для Розамунды, но теперь должны были изменить его с учетом спаржи мистера Морпурго, которая была тонкой и ярко-зеленой в отличие от тех белых бревен, которые подают в ресторанах, очень маленьких зеленых бобов и множества крохотных неспелых ягодок крыжовника с еще тонкой шкуркой и мягким вкусом. В итоге от первоначального меню не осталось ничего, кроме холодного цыпленка и майонеза. Мы решили начать с горячей спаржи с топленым маслом, цыпленка подать с бобовым салатом, а пирог с патокой заменить на крыжовенный пудинг. Эта перемена планов означала, что мы с Мэри просто обязаны были помочь. Нас удерживали от занятий фортепиано не только лень и легкомыслие. У Кейт всегда было полно хлопот, а тетя Констанция оказалась занята по горло: она утюжила стопку нижнего белья, чтобы Розамунда забрала его с собой в больницу, и должна была дошить для нее новую ночную сорочку. Так что мы с Мэри взяли крыжовник, две миски, две пары ножниц и поднос для черенков и хвостиков и, разложив все это вокруг себя, сели на чугунных ступеньках, ведущих в сад, и, орудуя ножницами, время от времени напевали «Щелк-щелк! Щелк-щелк!», пока не заметили, что у нас появилась компания. В роще в конце лужайки пряталась где-то в своем высоком зеленом жилище пара горлиц; не буйные, горластые голуби кокни, а настоящие горлицы, которые в те времена всё еще залетали глубоко в лондонские пригороды, нежно воркуя и придавая значение каждому гуканью.
Я записываю все это с полным пониманием, что сейчас подобное не покажется важным по той причине, что именно это отличает прошлое от нашего настоящего. Тогда все было важно. Все приятное имело равную ценность. В жизни мы не были разделены. Сама жизнь не была разделена. Мама спала наверху, в расшатанной старой кровати, которую отказывалась заменить, во-первых, потому, что терпеть не могла тратиться на свое удобство, а во-вторых, потому, что старая мебель обретает такие же права, как старая собака; Кейт и Констанция работали на кухне, иногда переговариваясь, но не для того, чтобы что-то сказать, а только в подтверждение своей дружбы, как воркуют горлицы; мой брат Ричард Куин, незримый, похожий на сжатую пружину, был неподалеку в школе; Розамунда, тоже незримая, но золотая и сияющая, сидела в громыхающем трамвае, везущем ее через южный Лондон, излучала свою особую рассеянную приветливость и улыбалась всем и никому, а мы с Мэри сидели здесь, на ступеньках, подготавливая вкусное угощение; мы все были одним целым с травой, цветами, деревьями и солнечным светом. И мы что-то делали, мы не были пассивны, мы участвовали в заговоре, чтобы навеки сохранить солнце, небо и благодать. Временами я наталкиваюсь на обрывки того единства, упорно цепляющиеся за землю. Проезжая через деревню воскресным днем, я миную крикетный матч на лужайке; и серебристые отблески белых фланелевых рубашек под золотым солнцем, летящий мяч, односложность мяча на бите, клумба болельщиков, «Красный дракон» на вывеске трактира, плывущие облака в вышине – все это на секунду кажется сговорившимся ради вечного совершенства благодати. Но сейчас подобные зрелища встречаются нечасто, а в то время, уверяю вас, они служили соединительной тканью всей жизни.
То утро было и длинным, и коротким. Около полудня мы услышали, как Розамунда крикнула, войдя в дом, но остались на месте, поскольку она всегда проводила часы до обеда наедине со своей матерью, да и у нас самих было немало дел. Закончив с крыжовником, мы должны были обойти сад, поискать круглолистную мяту, посаженную предыдущими жильцами, и сорвать несколько веточек, чтобы приготовить их с зелеными бобами, а потом – взбить сливки для пудинга в холодном коридоре; а когда мы отнесли миску с готовой белой завитушкой на кухню, Кейт дала нам попробовать майонез, который в нашем доме слегка приправляли кетчупом, миндальное печенье, насчет которого Кейт теперь сомневалась, достаточно ли оно легкое, чтобы есть его с пудингом, и кексы, которыми мы собирались угоститься к чаю. Потом мы с Мэри снова уселись на ступеньках и стали ждать, напевая один из ноктюрнов Шопена так же, как Дюморье заставлял петь Трильби (мы думали, что он демонстрирует свое музыкальное невежество, пока не узнали, что Полина Виардо[71], сестра Малибран[72], много раз именно так и пела на концертах с одобрения Шопена).
