Обедали мы впятером: мама, Розамунда, Констанция, Мэри и я. Корделию до вечера задержали в городе работа в галерее и занятия, а Ричарда Куина днем кормили в школе. Это было даже к лучшему, поскольку Корделия, по-моему, не вынесла бы невидящего древнегреческого взгляда Розамунды. Она чувствовала себя как знаменитый дирижер, если оркестр холодно игнорирует его палочку. В это время кузина принадлежала только нам, и мы слились воедино, как бывает с семьями, когда они снова встречаются после разлуки; и Розамунда, Мэри и я стали гораздо более похожими, чем на самом деле, а между мамой и Констанцией, такими же разными, как вино и молоко, появилось легкое сходство. Мы долго сидели за столом, отчасти из-за волчьего аппетита Розамунды, а отчасти из-за неторопливого темпа, в котором проходил тот теплый день. Потом мы убрали со стола, и одна из нас разбила тарелку, но это не имело значения. Поскольку мы с Мэри никогда не помогали с мытьем посуды из-за наших рук, мы вдвоем вышли с Розамундой в сад и разложили несколько подушек на лужайке под деревьями. Кузина лежала на спине, тень листвы на высокой ветке падала на ее лицо, словно изменчивая маска, а мы растянулись на животах головами к ее ногам, упершись локтями в землю, смотрели на нее и посасывали травинки. Как и всегда, когда мы снова видели ее после того, как она уезжала, мы остро осознавали, насколько она не похожа ни на кого другого.
Розамунда шепотом похвалила крыжовенный пудинг, а потом уточнила:
– Но он был другим.
Она и раньше ела крыжовенный пудинг у нас дома, и он был неплохим, о, более чем неплохим, но не таким вкусным, как этот; а Мэри сказала, что да, она и впрямь считает, что его можно по справедливости назвать искрящимся сиропом; а я добавила, что только не сдобренным корицей; а Розамунда сказала, что нет, это она понимает, но, скорее всего, привезенным на торговом судне; а мы уточнили, что нет, это местный продукт[73]. Кто-то сказал Кейт в трамвае, что все фрукты и ягоды, особенно крыжовник, становятся вкуснее, если при варке всего на две минуты бросить в сахарную воду пару цветков бузины, и Кейт настолько впечатлилась, что, когда пришла пора цветения бузины, стала искать, где бы ее нарвать. Но поскольку викторианцы считали бузину самым вульгарным деревом, подходящим только для убогого общественного парка (а парки в ту пору и правда были убогими), в нашем изысканном лавгроувском пригороде ее нельзя было найти нигде, кроме как в садах огромной и помпезной викторианской виллы, построенной по чьей-то прихоти и давным-давно заброшенной, которая бельмом торчала на углу нашей улицы домиков эпохи Регентства. Там заросли бузины взяли верх над цветущими вишнями, яблонями и ракитами, растущими вдоль дороги для экипажей, и протянули свои волокнистые стебли сквозь гравий перед верандой в итальянском стиле, облицованной изразцами «Роял Далтон»[74]; и вот туда-то и отправилась Кейт, едва увидела через забор, что среди грубой листвы на тонких ветвях появляются блеклые зеленовато-белые филигранные цветки. Свою вылазку она произвела под покровом ночи, ибо для нее срезать ветку с дерева в саду пустующего дома было не менее преступно, чем совершить магазинную кражу, и ее ужасала мысль, что полицейский участок находится всего в четверти мили, так как она считала, что полицейские имеют право забирать прямиком в тюрьму виновников любых противозаконных деяний, даже таких мелких, как это. Вдобавок ее состояние усугублялось страхом темноты и привидений. На следующий день после этой дерзкой кражи выяснилось, что в лавках еще нет крыжовника, поэтому Кейт опробовала рецепт на печеных яблоках и обнаружила, что бузина и впрямь придает им необыкновенную экзотическую прелесть. После этого ею овладело огромное желание угостить Розамунду крыжовенным пудингом, когда та приедет в свой следующий выходной, и накануне ночью она предприняла еще один набег на заросли бузины в заброшенном саду. Но ее усилия оказались напрасными. Доставляя наш заказ, зеленщик сказал ей, что крыжовника все еще нет, и Кейт, казалось, смирилась с тем, что придется приготовить пирог с патокой; она была глубоко убеждена, что Господь наказывает ее за кражу.
