Естественно, в этих обстоятельствах лукошки с крыжовником мистера Морпурго виделись ей даже не подарком богов, а божьим даром. В соломенной корзине на кухонном столе лежали маленькие, как нефритовые бусинки, ягодки крыжовника, а в высоком кувшине возле мойки косо стояла краденая ветка бузины с еще свежими, светящимися в подвальном сумраке цветами, поэтому Кейт тихо, но твердо сказала: «Так было суждено». Мы с Мэри отлично понимали, что обращалась она не к нам, а к своей совести, которую считала запятнанной. Кейт вежливо просила ее больше не упоминать об этой маленькой неприятности с незаконным проникновением и присвоением имущества. Мы, три девушки, громко хохотали над этим, лежа на лужайке под сонными лучами солнца. Это было так похоже на Кейт, которая хотела быть хорошей и была хорошей, но не выносила тот избыток эмоций, который в восемнадцатом веке называли экзальтацией. Во время этой нравственной гибели и помилования на ее лице не дрогнул почти ни один мускул. Мы также смеялись над историей, которую Кейт рассказала нам о том, как она сидела в трамвае с незнакомкой и разговорилась с ней о крыжовенном пудинге и бузине. С чего начался их разговор и какое направление он после этого принял? Розамунда указала нам, что это еще страннее, чем на первый взгляд, если учесть, что все это, по-видимому, произошло, когда для крыжовника и цветов бузины был не сезон, и собеседницы не могли вспомнить о них, проезжая мимо торгового огорода или пустыря, поскольку Кейт пришлось прождать немало времени, прежде чем она смогла опробовать рецепт. Мы посмеялись над этой загадкой и уснули.
Меня разбудила стая птиц в ветвях над нашими головами, но я продолжала лежать тихо, чтобы не потревожить Розамунду, пока она не заворочалась и не сказала:
– Теперь у вас в саду так много цветов.
Кузина опиралась на локоть, держа в зубах травинку и оглядывая люпины и поздние пионы в длинной клумбе у стены, штамбовые розы возле дома, клематисы и жасмин рядом с чугунным крыльцом. То, что она сказала, было правдой. Цветов в нашем саду, как и сливок в нашей кладовой, стало вдоволь, хотя их почти не было, пока папа не ушел. Но всегда, когда я думала об исчезновении моего отца и о его вероятной или, точнее, о его верной смерти, такие ничтожные факты меркли и покидали меня почти сразу же, как только приходили мне в голову, и меня охватывало абстрактное горе, чем-то похожее на стон гальки, которую волны тащат обратно в море, хотя я не издавала ни звука. Я прижалась лицом к траве, а Розамунда с зевком сказала, что обожает синие цветы, и, как мне показалось, снова уснула. Но вскоре она со смехом воскликнула:
– Цветы бузины! Подумать только, что они так же хороши на вкус, как и на запах. И вкус нежный, а запах грубый и тяжелый. Но мне это нравится. Я люблю, когда аромат тяжелый. На днях пациентка, продавщица в цветочной лавке, подарила одной из сестер туберозы. Всего две или три, но ароматом веяло каждый раз, как открывалась ее дверь, да таким тяжелым, что хоть взвешивай.
– По-моему, тяжелее всего пахнет сирень, – пробормотала Мэри.
А я спросила:
– Розамунда, если тебе нравятся такие вещи, как ты можешь терпеть больницу? – Вопрос этот был не настолько глуп, как может показаться сегодня. В те времена дезинфицирующие средства были более едкими, чем сейчас, их запах резал ноздри и накладывался на больничную вонь, а не рассеивал ее.
– О, это другое, уход за больными – моя музыка. А больницы – мои концертные залы. – Она сорвала свежую травинку, положила ее крест-накрест между зубами и закрыла свои гладкие голубоватые веки. – Я хочу всю жизнь заниматься только уходом за больными.
– Ну, никто тебе не мешает, – сонно отозвалась Мэри. – Это и есть самое прекрасное в том, как все складывается. Ты ухаживаешь за больными, а мы играем, и никто не пытается нам помешать. Хотя наша сестра Корделия, по-моему, часто боится, что ничего хорошего из всего этого не выйдет.
Наверное, мы проспали довольно долго, потому что, когда мы проснулись, тени были совсем другими: они посинели, вытянулись и легли под другим углом. Розамунда села, опершись на руку, и огляделась.
– Простите, что я без конца твержу про синие цветы, – сказала она. – Я так их люблю. Где было то место, куда вы ездили погостить, где высоко над морем стоял старый дом, а на краю утеса была устроена клумба, так что вы смотрели на синие цветы, поднимающиеся к синему морю, а над ними было синее небо? Где-то в западных графствах?
С минуту ни я, ни Мэри не отвечали. Потом Мэри сказала:
– Это был дом леди Трединник в Корнуолле.
Она перестала срывать маргаритки для венка и легла лицом в траву. Я не знала, что она переживает так же сильно, как и я.
