Там не случилось ничего особенно плохого, ничего, о чем нам приходилось бы часто вспоминать. Просто мы обе знали, что леди Трединник пригласит нас погостить снова – возможно, даже много раз, – но всегда будет приглашать нас в последний момент, потому что ей придется дожидаться времени, когда ее сыновья будут в отъезде; и это имело для нас обидный смысл. Леди Трединник была одной из увлеченных музыкальных меценаток, которые существовали в то время; сама она, по-видимому, была не очень богата, но знала многих богачей, которым она нравилась, и постоянно сотворяла стипендии и поддержку для оркестров из ниоткуда, и посвящала утренние часы музыкальным благотворительным организациям, вела их бухгалтерский учет и делала копии заявок на копировальных машинах. Мы играли на некоторых благотворительных концертах леди Трединник и довольно хорошо ее узнали, нас влекло к ней, потому что ее седые волосы были почти такими же растрепанными, как у нашей мамы, хотя в остальном она была совсем другой. У нее были сияющие, как сапфиры, синие глаза, кожа, выдубленная за годы жизни в Азии, и худощавое тело, всегда одетое с военной опрятностью. Она как будто способна была справиться со всем, с чем могут справиться мужчины, но только не с длинными волосами. Казалось, мы нравились ей не меньше, чем она нам, и иногда леди Трединник мило демонстрировала это, подходя к нам в гостиных, заставленных пальмами в кадках, или в тренировочных залах (концерты, которые она организовывала, проводились в местах, менее величественных, чем настоящие концертные залы) и рассказывая, не стыдясь неуместности, о каком-нибудь месте, в котором она когда-то побывала и которое предпочитала намного больше: скажем, о лесе у подножия Гималаев, где на дальнем берегу непроходимого горного потока, с ревом сбегающего по отвесным порогам, она видела растущим высоко на деодаре то, что сначала выглядело роем огромных белых бабочек, но при рассмотрении оказалось самой красивой орхидеей, которую она когда-либо встречала, принадлежащей к виду, о котором она никогда не слышала и не услышит, и совершенно недосягаемой, – зрелище, подаренное ей, как показанное ребенку сокровище, к которому нельзя прикасаться. В этих ее побегах в прошлое была сладость и не было злобы на настоящее, они не обесценивали, они просто вытесняли то, что нас окружало. Когда она пригласила нас на танцы, которые устраивала для своей племянницы, мы обрадовались, но испугались, и леди Трединник была такой славной, что мы смогли ей в этом признаться; и она ответила, что все будет в порядке, мы должны приехать, а если не освоимся в первые полчаса, она отправит нас домой в экипаже. Сами танцы прошли хорошо. Портниха с Бонд-стрит, для которой вышивала тетя Констанция, продала нам два платья прошлогодних моделей за очень небольшую сумму, и у нас были партнеры на каждый танец. Но когда мы собрались домой, леди Трединник стояла с двумя своими сыновьями в вестибюле, прощаясь с гостями; она поцеловала нас своими сухими губами и сказала, что мы прекрасно выглядели и у нас красивые платья, и задержала нас на минутку, чтобы поделиться тем, как она рада, что люди ее возраста могут заводить таких друзей на закате жизни, – и мы просияли. Мы были любящими и счастливыми, это был наш час, за который мы не заплатили музыкой, который достался нам просто потому, что мы такие, как есть, помимо того, что мы музыканты. Но когда мы вышли в прихожую, большое зеркало показало нам, как леди Трединник повернулась к своим сыновьям – ее смуглое лицо все еще светилось – и с предвкушением задала им какой-то вопрос, который мог звучать как: «Разве вам не нравятся две сестрички, с которыми я познакомилась на садовом приеме?» или даже: «Разве они не хорошенькие?» Оба молодых человека не раз с нами танцевали и беседовали с заинтересованным видом. И все же оба они ответили матери снисходительной улыбкой и мимолетным кивком. Стало ясно, что мы не произвели на них никакого впечатления. Не знаю, почему нас так глубоко обидело равнодушие, проявленное к нам двумя молодыми людьми, к которым мы сами не испытывали ничего более позитивного, чем бледную тень дружеских чувств, которые питали к их матери. Но я почувствовала лишь, что их пренебрежение ко мне и моей сестре задело меня так больно, что пришло ко мне не в словах, а как ощущение, что меч пронзает мое сердце. Возможно, это было потому, что в тот вечер я поняла: они и другие наши партнеры были из тех молодых людей, за которых папа хотел, чтобы мы вышли замуж, и даже безумно ожидал этого до конца своих дней. Но мое огорчение усугубляли и другие прозрения. Ко мне пришло осознание, что и совсем другим молодым людям, с которыми мы занимались в консерваториях, мы нравились лишь немногим больше, чем молодым Трединникам, хотя они и не отвергли бы нас так окончательно, потому что уважали нашу музыку; и еще более мрачное, ошеломляющее осознание, что мужчины находят особое удовольствие в том, чтобы отвергать женщин, и умудряются отвергать даже тех женщин, которых им не предлагали.
