Розамунда откатилась от меня в тень, которая сползла с нее, и лежала на боку, подперев щеку ладонью. Я была слишком несчастна, чтобы заботиться о том, хочет ли она снова уснуть, и сказала:
– Розамунда, ты ходишь на больничные танцы? Ты их ненавидишь?
– Нет, – отозвалась она, не открывая глаз. – Если тебе самой не весело, всегда можно посмотреть, как веселятся другие.
– Но молодые люди так ужасны. Они все как мистер Дарси[75], только хуже.
Долгое время Розамунда молчала. Взглянув на нее из-под ресниц, я увидела, что она борется с заиканием, от которого страдала с самого детства. Наконец кузина справилась с языком и спросила:
– Кто-нибудь уже просил вашей руки?
– Нет, – ответила Мэри. – Мы не нравимся мужчинам. О, разве что… разве что… одному нравится Роуз… или я… он не может определиться.
Мы обе так смеялись, что не могли произнести ни слова, а когда снова заговорили, кузина хохотала так, что едва нас слышала:
– Он вегетарианец…
– …и носит костюмы из твида, который его мать плетет дома…
– …она, кажется, знает одну овцу…
– …и сама кроит ткань…
– …и он изучает композицию, чтобы написать оперу по «Беовульфу»…
– …и он хотел взять в качестве второго инструмента раннюю британскую арфу…
– …нет, самую раннюю британскую арфу, восстановленную из фрагментов, найденных в уилтширском могильнике…
– …но у нее было всего три струны…
– …и ректор вышел из себя и сказал, что никогда не слышал такой чертовой чепухи…
– …и родители окрестили его Леофриком Кнудом…
– …не окрестили, а зарегистрировали, они друиды, имена были уступкой современности…
Но внезапно меня осенило. Я перестала смеяться и спросила:
– Розамунда, кто-то хочет на тебе жениться?
Сорвав еще одну травинку и зажав ее между зубами, она с закрытыми глазами пробормотала:
– Да. Один из врачей в больнице.
У меня закружилась голова. Все мы как будто внезапно оказались на небывалой высоте. «Он будет ее недостоин, – разозлилась я. – И он ее заберет».
– Он тебе нравится? – спросила Мэри.
– Нравится? О да. Он мне нравится.
– Он красивый?
– Да. И достаточно высокий, чтобы со мной танцевать. Со многими мужчинами я не могу танцевать, но они упорно меня приглашают, иначе им пришлось бы признать, что они ниже меня ростом, а им это не нравится. И мне приходится кружить с ними по залу, борясь с желанием подхватить их на руки. Но Роберт высокий. Очень высокий.
– Сколько ему лет?
– Двадцать семь.
Она рассказывала о нем с удовольствием и явно надеялась, что мы продолжим ее расспрашивать.
– Как его зовут?
– Роберт Вудберн. – Она повторила его имя медленнее: – Роберт Вудберн.
Он ей нравился. Я запаниковала. Возможно, это последний раз, когда кузина приехала к нам, уставшая от больницы и особенно радостная, потому что мы единственные люди, которые ей принадлежат.
– Ты выйдешь за него? – спросила Мэри.
Розамунда резко села, открыла глаза и серьезно взглянула на нас.
– О нет, – ответила она. – О нет.
– Но почему, если он тебе нравится? – спросила я. Я была уверена, что он ей очень нравится. Я сказала себе, что мы не должны стоять у нее на пути.
Кузина огляделась вокруг себя, посмотрела на дом, на сад, на место, где жила с нами, место, где, я думаю, ей больше всего нравилось находиться, как будто то, что она видела, могло помочь ей с ответом. Розамунда посмотрела на пчел, посещающих клумбы, на бледно-зеленые цветки деревьев, несомые ветром, на длинные полеты птиц и остановила взгляд на голубой пустоте над нами, выбеленной зноем. Потом глаза ее загорелись, потому что она увидела позади нас нашего брата, сбегающего вниз по чугунному крыльцу из дома. Похожий одновременно на ангела и на клоуна, он большими прыжками пересек лужайку, крича:
– Розамунда, у меня есть для тебя подарок!
– Дорогой Ричард Куин, – сказала она. – Какой ты добрый.
– Разве ты не хочешь узнать, что это?
– Не очень, – безмятежно ответила она. – Я знаю, что он будет хорошим.
– Почему ты не принес его ей? – упрекнула его я. Жизнь становилась глупой. Я полагала, что если тебе нравится мужчина и он хочет на тебе жениться, то надо за него выйти. Если у кого-то есть для кого-то подарок, значит, его следует подарить.
– О, я не мог принести его сюда, – сказал Ричард Куин. – Он из сада, но теперь он домашний. Все равно через минуту вы его увидите; Кейт говорит, что чай готов.
За чайным столом сидела мисс Бивор. Всего неделю назад мама, стоя у французских окон, задумчиво поднесла палец к губам и с трогательной нежностью сказала: «Через несколько дней распустятся дельфиниумы, которыми всегда так восхищается мисс Бивор. Я должна пригласить эту бедную, несчастную идиотку к чаю». И вот она пришла.
