– Розамунда, твой подарок на буфете, он завернут в кулек, чтобы ты могла забрать его в больницу, – сказал Ричард Куин, – но на столе лежит почти то же самое. Видите ли, – объяснил он нам, – я остановился и заглянул в витрину молочной за углом от моей школы, я часто так делаю: у них есть очень красивый фарфоровый лебедь, не крашеный, а белоснежный; и я увидел, что у них куча медовых сот, и меня поразило, насколько они похожи на Розамунду. Посмотрите на мед в сотах на столе, тот, который мы сейчас съедим. Лучше этого портрета Розамунды никто не сделает.
Мы все вскрикнули, ведь хотя медовые соты в ту пору были очень дешевы, стоили всего пару шиллингов, они принадлежали к той же звездной категории, что и некоторые цветы, например орхидеи, которые даже в тех местах, где их можно собирать, никто, воспитанный в рамках нашей системы воображения, не может считать подходящими для повседневного наслаждения; и соты и впрямь походили на Розамунду. Они были золотыми, как и она, и ее сладость была скрыта, оставлена для себя. Она встала и, улыбаясь нам, разрезала соты церемонно, словно именинный пирог. Но не на ломтики, а на маленькие квадратики, и это, пожалуй, было к лучшему, потому что сейчас, оглядываясь на тот день, я не представляю, как мы могли есть сладкое к чаю после того обеда. Но в наше оправдание надо сказать, что мы всегда были голодны по той очень веской причине, что трудились так усердно, как только могли молодые люди. Розамунда работала по десять-двенадцать часов в день и недоедала; и сейчас, видя должным образом сокращенную учебную нагрузку, предписываемую современным студентам консерваторий, я понимаю, что мы с Мэри выкладывались настолько, сколько когда-либо требовалось от девушек моложе двадцати, за исключением рабынь. Что же до Ричарда Куина, то он просыпался с рассветом и уходил в свою музыкальную комнату в старой конюшне, чтобы попробовать что-нибудь новенькое: либо атлетическое упражнение, либо новое произведение для одного из нескольких музыкальных инструментов, на которых он научился играть, или даже для нового инструмента; остаток дня брат бегал во всю прыть, учил уроки и знакомился с новыми людьми, как будто они были уроками, которые ему следовало усвоить, а потом, когда темнело, внезапно спешил в свою комнату и засыпал, бросаясь в сны, которые заставляли его смеяться и бормотать. Так что все наши двигатели нуждались в топливе, и мы заправляли их, но прислушиваясь к разговору мамы и мисс Бивор, который, как всегда, был замечательным выполнением по-донкихотски взятых на себя обязательств.
– Миссис Обри, вы еще не подумали о той маленькой вылазке, которую мы запланировали на следующую неделю? – начала мисс Бивор. Так она намекала на мамино предложение вместе сходить на концерт – предложение, которое, учитывая историю их отношений, было почти святым.
– Нет, я решила подождать, пока мы не обсудим это вместе, – ответила мама. – Ричард Куин, пожалуйста, сходи и принеси нам «Таймс». – Просмотрев газеты за завтраком, мы по-прежнему оставляли их в кабинете, как будто папа все еще был дома и, по обыкновению всех газетчиков, просыпался в полдень. Кроме того, поскольку папа считал мятые газеты такими же отвратительными, как грязные башмаки, мы очень бережно держали их над нашими яичницами с беконом, и, принеся маме «Таймс», Ричард Куин разгладил неровные печатные страницы.
– Что ж, в среду Макс Вогрич[76] играет Концерт соль минор с оркестром Мендельсона в Куинс-холле, – произнесла мама после минутного изучения тоном спокойного пренебрежения, ускользнувшего от мисс Бивор, которая сказала, что это было бы очень славно, добавив: «У него такое прекрасное туше[77]». Я не знакома с современными музыкальными предубеждениями, и, возможно, упоминание о «туше» по-прежнему считается признаком того, что человек, как мы выражались, принадлежит к «низшей беззаконной расе»[78].
Но мама, слушавшая только воображаемые звуки, двинулась дальше по рубрике.
