А Ричард Куин, съевший такую же ложку меда, встал и посмотрел на нее с той же сонной сосредоточенностью: с минуту они казались слишком белокурыми, слишком сильными, слишком крепкими и монументальными в своем удовольствии для этой маленькой комнаты, для нас. Но вскоре они вместе вышли, чтобы отнести чайную посуду Кейт, и не возвращались, пока Констанция не попросила меня пойти и предупредить Розамунду, что скоро приедет кэб, чтобы отвезти ее на станцию. Я застала их сидящими в темноте на середине подвальной лестницы, где мы часто делились секретами: сверху нас никто не слышал, а дорогая Кейт почему-то не имела значения. В тот момент эти двое не смеялись, и я подумала, что Розамунда, возможно, рассказывала Ричарду Куину, почему не выйдет замуж за того врача, хотя он ей и нравится. Мне вдруг пришло в голову, что очень жаль, что Розамунда старше Ричарда Куина: они могли бы хорошо поладить, если бы поженились, и можно было представить себе церемонию. На минуту мой разум уплыл в область образов, не поддающихся описанию: глазки на павлиньих хвостах, бороздки на водной глади, собирающиеся вокруг столбов плотины. Когда я передала свое сообщение, эти двое повернулись ко мне и стали менее необыкновенными, и мы были вместе, как и всегда.
Когда она оделась, а Ричард взял у Кейт чемодан, в который мы упаковали ее чистую одежду и еду, она прошла в гостиную, где мама и Констанция все еще разговаривали с мисс Бивор.
– Ты выглядишь очень взрослой юной леди, – сказала мама, глядя на ее рослость. – Ты выглядишь роскошнее, чем мои дочери, и больше похожа на людей, которым я играла в больших домах, во дворцах. Тебе точно нравится ухаживать за больными?
– Я сказала Мэри и Роуз, – с гордостью ответила Розамунда, – что я ухаживаю за больными так же, как они играют. – Она вскинула голову, пародируя собственную гордость, и тут на нее напало заикание. Однако Розамунда пересилила себя и сказала: – Хотя есть одно «но».
– Какое? – спросила Констанция быстро, но по-прежнему безмятежно. Она знала: чт
Розамунда заставила себя сказать:
– Я не выношу, когда дети умирают от ожогов.
Мама отвела от нее взгляд и посмотрела в сад, где происходило то растворение красок, которое углубляет и сливает воедино цветы, листья и траву летними вечерами под зеленым хрустальным небом. Она словно призывала скрытую правду выйти на свет и прийти нам на помощь. Констанция взяла со стола свое шитье и со спокойной язвительностью произнесла:
– Не задавай вопросов – и тебе не скажут невыносимой правды.
Ричард Куин обнял Розамунду за плечи и положил голову на густую копну ее волос.
Она сказала:
– Ну, если все должно прекратиться, подойти к концу, можно будет вспомнить, что такое случалось, и не так огорчаться, – обошла круг старейшин, прижалась гладкими губами к их морщинистым щекам и уехала.
Я подошла к своему фортепиано и, наверстывая упущенное, занималась, пока совсем не стемнело, а потом пошла в гостиную и застала маму сидящей среди теней при выключенном газовом свете.
– Мы все прекрасно провели день, – сказала я и села рядом. – Но, мама, почему ты плачешь?..
– Я ужасно повела себя с мисс Бивор, – дрожащим голосом произнесла она. – Я разучилась с ней обращаться. Раньше я доставляла ей немало удовольствия во время ее визитов – и, видит бог, я приглашала ее слишком редко, ведь она, кажется, очень одинока, – говоря ей, когда она уходила: «Прощайте, Беа-три-че», но сегодня вечером я не осмелилась. Мисс Бивор могла посчитать, что я над ней насмехаюсь, ведь именно так она подумала о «Страстях по Матфею»…
Я не успела как следует ее утешить, потому что внезапно вернулись тетя Лили и мистер Морпурго, и тетя Лили, как всегда после таких экспедиций, была голодной, усталой и встревоженной. Он тоже устал и опасался, как бы мама не подумала, что ему следовало лучше позаботиться о своей подопечной. На этот раз у него были основания для беспокойства, поскольку тетя Лили пребывала в необычайно плачевном состоянии. Как правило, она возвращалась в состоянии болтливого и лживого оптимизма, утверждая, будто главная надзирательница шепнула ей на ухо, чтобы она не вешала нос, потому что король подумывает даровать Куинни полное помилование после Нового года, Пасхи или августовского банковского выходного. Но в этот вечер Лили визжала от горя и извивалась всем своим маленьким костлявым телом, словно в пляске святого Витта.
За ужином она какое-то время молчала, а потом отложила нож и вилку и сказала нам:
