– Она пала духом. Куинни пала духом, и я знаю, кто тому виной. Забавно, но при виде той рыжей надзирательницы я всегда вспоминаю слова «разрыв почки». Я слышала их всего раз в жизни, много лет назад. В самом первом заведении, где мы с Куинни работали, когда были совсем девчонками с кусочками скорлупы на перьях, посетитель допустил неловкую ошибку. Он подумал, что один из других посетителей был не чемпионом Мидлсекса в полусреднем весе, а его братом, которого там не было, но он был им, а другой, который не был им, умер от гриппа, но недоразумение не прояснилось, пока он не пригласил того, который, как он думал, не был им, выйти, чтобы уладить разногласие, если я ясно выражаюсь. «Разрыв почки», – сказал коронер на дознании. Я никогда не вспоминала эти слова, пока не увидела ту рыжую надзирательницу. Я бы дала тебе кое-что, подруга, отчего у тебя разорвется почка – вот что приходит мне в голову каждый раз, когда я вижу эту маленькую рыжую такую-растакую.
– Это естественно, – отозвалась мама. – Но ешьте свой ужин, вам нужно немедленно лечь в постель.
Лили в двадцатый раз повторила:
– Она пала духом, ее дух сломлен.
– О дорогая Лили, – сказала мама, – уверены ли вы, что признаки, которые вы замечаете, не говорят лишь о том, что ваша сестра снова стала хорошей и доброй? Но если вы думаете, что с ней дурно обращаются, мистер Морпурго вам поможет. У него есть знакомые в министерстве внутренних дел, они с этим разберутся.
– Говорю вам, прежней Куинни больше нет, – не слушая, сказала Лили. – Она сидит там как побитая собака. За все время, что мы там были, сестра ни разу на мне не сорвалась.
– О, дорогая моя, доедайте и отправляйтесь в постель. Когда немного поспите, все покажется другим и вы сможете обнаружить, что кое-что компенсирует вам ваши несчастья. Вы такая храбрая, вы будете рады увидеть, какое облегчение испытает ваша сестра, если не будет чувствовать, что должна злиться на вас, и сможет принять вашу любовь.
– Кто сказал, что она когда-нибудь была ко мне груба и жестока? Ни у кого никогда не было лучшей сестры, чем моя Куинни, – запричитала тетя Лили, позабыв, что большинство людей в комнате в то или иное время видели, как Куинни бросала на нее взгляд, поразительный в своем всеобъемлющем презрении, который предполагал, что если бы она пожелала обратиться к присутствующим с речью по поводу недостаточного размера груди своей сестры, ее слегка выпирающих зубов или ее незамужнего положения, то речь эта была бы длинной. Но тетя Лили в данный момент относилась к реальности без особого уважения. Она перешла к живописанию папы как древнегреческого вестника в версии кокни, который описывал тюремное заключение Куинни с жалостью и возмущением, что казалось маловероятным, поскольку он неоднократно высказывался в том духе, что ей чертовски повезло, что ее не сгноили в Холлоуэйской тюрьме, а позволили жить в Бакингемшире. – Снова и снова я слышала, и многие могут это подтвердить, как ваш отец, благослови его Бог, где бы он ни был, говорил: «Мы не знаем и половины того, что творится в Эйлсберийской тюрьме; клянусь на Библии, что ваша бедная мученица сестра испытывает такие терзания, о каких не слыхали с тех пор, как их причиняли Марии Монк[84], и я сомневаюсь, что она когда-нибудь выберется из этой адской дыры живой». «А нам-то какое дело?» – спросил кто-то. Кто-то, кто случайно оказался рядом и, знаете ли, пытался сойти за умника, а ваш отец молниеносно ответил: «А такое, что она самая достойная из когда-либо живших женщин, и…»
Мама, покачивавшаяся на стуле от усталости, вдруг замерла и резко спросила:
– Ради всего святого, Лили, что на самом деле случилось? – Не знаю, как она поняла.
– Вот я вам и рассказываю, – начала тетя Лили, с вызывающим видом разрезая свой язык с латуком.
– Нет, моя дорогая, не рассказываете, – возразила мама. – Мистер Морпурго, почему Лили в таком состоянии?
– Понятия не имею, – ответил мистер Морпурго, – но бедняжка Лили была несчастна, очень несчастна, всю дорогу домой.
– Никто из них вам ничего не сказал? – спросила мама, и он грустно покачал головой.
Вероятно, полагал, что мама думала: уж папа выяснил бы, что случилось.
Наступило минутное молчание. Потом тетя Лили бросила нож и вилку, уперлась локтями в стол, спрятала лицо в ладонях и снова подняла его, чтобы, рыдая, выкрикнуть:
– Она попросила меня положить цветы на его могилу! – Поскольку никто ничего не сказал, она помотала перед нами заплаканным лицом и пронзила нашу тупость громким воплем: – На его могилу! На могилу Гарри! На могилу ее мужа! Куинни попросила меня возложить на нее цветы, меня, понявшую, что она натворила, в ту же минуту, когда пришли полицейские!
– Ах, Лили, дорогая, – взмолилась мама, – не кричите, не плачьте, доедайте свой ужин и отправляйтесь в постель. Вы такая храбрая женщина, вы делаете вещи, на которые неспособна ни одна другая женщина, а потом поднимаете шум из-за того, что вам следовало бы принять как само собой разумеющееся.
