Это исключение пришло мне на ум, когда я обводила взглядом комнату, чтобы не видеть подавляемого веселья, которое придавало лицам Мэри и Ричарда Куина неестественную невыразительность. Так я и заметила, что дверь столовой открыта, и Корделия стоит в прихожей, глядя на всех нас, но не двигается. Она не сняла своей уличной одежды. Черная соломенная шляпка с загнутыми полями и вуалеткой вокруг тульи все еще сидела на ее золотисто-рыжих волосах и затеняла прекрасное личико; длинное пальто было присборено на талии, а потом ниспадало складками, отчего ее крепкость выглядела хрупкостью, которую легко переломить пополам. Она отложила перчатки и сумочку, и ее руки были скрещены на груди, а длинные пальцы c отполированными, но, по тогдашней моде, ненакрашенными ногтями переплелись у основания маленькой круглой шеи. Я не видела выражения ее лица, но предполагала, что, поскольку она смотрела на свою семью, оно было недовольным. «Что они сейчас делают? – наверняка спрашивала себя сестра. – Что они делали, пока меня не было? Как скоро они навлекут на себя и меня разорение?» Но вот Корделия шагнула вперед, в освещенную газом комнату, и я увидела, что никогда еще так не ошибалась. Она была газелью, ягненком, голубкой. Она была кроткой. Сестра поприветствовала наших гостей, еле слышно отказалась занять свое место за столом, потому что не была голодна, и, не снимая шляпу и пальто, села в углу комнаты. Все это было странно, но я не испытывала никакого любопытства, считая само собой разумеющимся, что это всего лишь очередная ее роль, от которой она в любой момент может отказаться. Но как только мистер Морпурго уехал, тетю Лили уложили спать, а я ушла в нашу с Мэри комнату и начала раздеваться, появилась моя близняшка и сказала:
– Что-то происходит. Я вошла в столовую, потому что увидела свет и подумала, что Ричард Куин не выключил газ, а там были мама и Корделия, и Корделия вела себя так, словно объясняет маме правду жизни. Она смотрела на меня с бесконечным терпением, пока я не ушла.
– Какая жалость, у мамы выдался такой тяжелый день, – ответила я и уже хотела надеть капот, сбежать вниз и положить конец происходящей глупости, в чем бы та ни заключалась, но тут мама вошла в комнату и села на мою кровать. Она нерешительным, изумленным тоном сказала нам, что у Корделии есть новость, которая нас всех обрадует, и так и оказалось. В последнее время Корделия много говорила о девушке по имени Анджела Хоутон-Беннет, которая училась с ней на одном из курсов в Школе искусств и несколько раз приглашала ее к себе домой, но Корделия по какой-то причине никогда не приводила ее к нам, хотя мама говорила, что мы всегда должны стараться отвечать на гостеприимство. Теперь оказалось, что у Анджелы есть брат по имени Алан, который сделал Корделии предложение и утром приедет, чтобы попросить маминого благословения.
Мы с Мэри погрузились в ошеломленное молчание, но близняшка оправилась и спросила:
– Когда они собираются пожениться?
– Скорее, чем принято, – ответила мама. В те времена помолвки обычно длились не меньше года. – Осенью его отцу предстоит вернуться на Восток и отправиться в долгое путешествие, и семья считает, что будет гораздо лучше, если они поженятся до его отъезда. – Она пристально посмотрела на нас, и мы ответили ей непроницаемыми взглядами. Но мама прекрасно знала, что говорила с удовлетворением, которого не хотела бы испытывать, и что мы это заметили. Она серьезно сказала: – Разумеется, я довольна. Тем более что вся эта затея с торговлей искусством ни к чему бы не привела. Так что, разумеется, я рада, что она выходит замуж.
Мы спросили, сколько ему лет и чем он занимается, и она ответила:
– Он на восемь лет старше Корделии, и это правильно. И он чиновник казначейства, а ваш отец говорил, что там служат самые умные люди. А с его отцом дело и того лучше. Он был чиновником Индийской гражданской службы. Ваш отец всегда говорил, что это лучшая служба на свете. О, у нас столько причин для радости! – Она снова ставила перед нами проблему, которую мы не могли разрешить. Мама безмолвно умоляла нас: «Успокойте меня. Скажите мне, что я не прогоняю Корделию из дому, скажите мне, что я не стремлюсь при первой же возможности от нее избавиться. Скажите мне, что я рассматриваю это предложение в ее интересах, а не в наших, что если я по какой-то причине сочту его неподходящим, то буду честна и попрошу ее не торопиться и еще раз подумать, будет ли она счастлива». Но мы ей не помогли. Мы не могли ей помочь. Мы знали, что Корделия нас ненавидит, и были еще слишком молоды, чтобы избавиться от детского чувства, унаследованного от первобытных предков, что люди, полные ненависти, могут сглазить тех, кого ненавидят, и уничтожить их. Я с глубоким раскаянием вспоминаю взволнованный, короткий, трепещущий поцелуй на ночь, который мама подарила нам, прежде чем выйти из комнаты, но все же я знала, что нам с Мэри бесполезно было пытаться дать ей то, в чем она нуждалась.
Когда мама ушла, мы легли на кровати и стали болтать ногами в воздухе.
