– Будет чудесно, когда в доме не станет никого, кто нас ненавидит, – сказала я, но Мэри отнеслась к этой новости более беспристрастно.
– С чего бы кто-то захотел жениться на Корделии? Любому с первого взгляда видно, что она не добрая. Я могу понять, почему кто-то мог бы захотеть жениться на Розамунде, даже если бы она не была красива. Розамунда добрая. Но почему мужчина может захотеть жениться на женщине, которая только и обвиняет людей в том, чего они не делали? Это будет все равно что всю жизнь тереться моральной наждачной бумагой.
– Да, мне жаль мистера Хоутона-Беннета, – сказала я. – Но я его не знаю, и меня не особенно волнует, что с ним станет, лишь бы нам не пришлось продолжать жить с человеком, который постоянно раздражается. Но, разумеется, я с тобой согласна. Странно, что кто-то хочет жениться на Корделии.
– А еще более странно то, что я почему-то не думаю, что кто-то захочет жениться на нас.
– Давай не будем сегодня об этом беспокоиться, – сказала я. Но я знала, что она имела в виду: люди говорили, какие мы замечательные, но держались от нас подальше. Но все-таки я была права: поздно было думать об этом в ту ночь.
Утром, одеваясь, мы услышали в гостиной шум, а когда спустились, Корделия и Кейт стояли посреди комнаты, которая выглядела совсем иначе, потому что вся мебель была передвинута. Корделия сказала Кейт: «Теперь она, пожалуй, смотрится чуть лучше», а потом обратила свои белые звезды на нас и спросила: «Вы будете дома сегодня утром?» Мы коротко ответили, что не будем, у нас уроки, и направились завтракать. Вскоре Корделия вошла и сказала, что ей жаль, если она была груба, и серьезно, как будто мы все сидели в церкви, добавила, что собирается замуж за мужчину по имени Алан Хоутон-Беннет и примерно в одиннадцать он приедет, чтобы попросить маминого благословения, и она надеется, что мы с ним познакомимся. Поскольку мы знали, что она лжет и радуется, что нас не будет, и поскольку мы сами солгали, когда сказали, что в то утро у нас уроки, установилась атмосфера притворной доброжелательности. Но мы дрожали от гнева не только из-за ее желания выпроводить нас из дома, который, если уж на то пошло, был настолько же нашим, насколько и ее, но и из-за новых замашек сестры, которые со вчерашнего вечера слегка изменились, и не в лучшую сторону. Она все еще была кроткой, но ее кротость стала показной. Хотя Корделия и была ягненком, но вышитым на церковной хоругви. Появилось в ней и своего рода ханжеская скромность, которая, как мы подозревали, намекала на сторону жизни, о которой мы мало знали, но которую в свете этого знания не очень одобряли.
– Можно подумать, что она дева Мария, – произнесла я. – Можно подумать, что шум она поднимает не из-за помолвки, а из-за Благовещения.
– Это слишком громко сказано, – отозвалась Мэри. – Мне она напоминает скорее мисс Хиггинс, когда та вела особенный урок биологии, на который не пускали без письменного разрешения родителей. Разве не помнишь? Мисс Хиггинс показала нам на диапозитивах, как родился теленок.
– О, еще бы не помнить, – ответила я, – мы все согласились, что было бы интереснее, если бы теленок показал нам на диапозитивах, как родилась мисс Хиггинс.
Мы захихикали, выбежали в сад, крикнули Ричарду Куину в окно, чтобы тот спустился, и стали играть с ним в нашу семейную версию игры в мяч, прерываясь, чтобы обменяться бессердечными шутками над нашей сестрой. Я краснею, вспоминая нашу жестокость, но она длилась недолго: мы слишком жалели Алана Хоутон-Беннета и были слишком уверены в страшных последствиях его решения жениться на нашей сестре. Он оказался приятным человеком, высоким, красивым, сероглазым и черноволосым, умным в том смысле, который нравился папе, и очень вежливым. Жених поразил нас своей ранимостью, выражавшейся в этой его явно искренней вежливости, в этом неподдельном уважении к чувствам других людей. Насколько мы могли видеть, он был беззащитен перед нашей ужасной сестрой.
