Было только два основания надеяться, что бедняга сможет выжить. Во-первых, что она действительно любила его, и это казалось возможным. Иначе Корделия не могла бы так сильно измениться; она работала над собой так решительно, как это должна делать меццо-сопрано, если находит необходимым превратиться в колоратурное сопрано. Разумеется, эта решимость могла оказаться непродолжительной. Вероятно, меццо-сопрано, успешно перешедших на более высокий диапазон, очень мало. Но вторым фактором в ситуации был ее огромный восторг по поводу семьи Алана и его дома, который вполне мог продлиться долго. Сэр Джордж Хоутон-Беннет был упитанным лысеющим господином и с тем отличием, что азиатское солнце сделало его кожу такой же коричневой, как у леди Трединник, в точности походил на любого другого незапоминающегося пожилого господина, его дочери Оливия и Анджела в точности походили на любых незапоминающихся девушек, а леди Хоутон-Беннет в точности походила на миллионы людей, поскольку была замаскировала безобразной и уничтожающей индивидуальность униформой, предписывавшейся в те времена зрелым и пожилым женщинам из зажиточных классов. У нее были густые волосы, уложенные в виде чайника, на которых почти целый день, даже за ее собственным столом, когда она принимала гостей, покоилась большая тяжелая шляпа; юбки ее были длинными и тяжелыми и волочились позади нее; корсажи на китовом усе были крепкими, как кирасы; рукава, объемные от плеча до локтя, сужались к запястью, а высокие ботинки на высоких каблуках, которые она носила на улице, заставляли ее сутулиться и прихрамывать. Когда она занималась повседневными делами, это одеяние (совершенно неженственное, не повторявшее линий женского тела и не подчеркивавшее отличительных женских достоинств) заставляло бедняжку изгибаться и балансировать туда-сюда, в результате чего ее лицо всегда искажалось ложной сварливостью. К тому же, хотя леди Хоутон-Беннет обладала умом и использовала его, написав несколько полезных руководств для жен британских солдат в Индии, обучавших их основам языка и обычаям коренного населения, сейчас она была вынуждена тратить свое время на такие бездушные условности, как «оставление карточек», что означало, что примерно раз в месяц леди должна была целый день разъезжать в карете по домам своих друзей и знакомых, но не для того, чтобы их повидать, а чтобы оставить слуге, открывшему дверь, две визитные карточки, свою и мужа, которые следовало распространять в соответствии с правилами, из которых я сейчас не помню ничего, кроме того, что загнутый угол карточки означал, что ее податель собирался уехать. Скука этих ритуалов вместе с тяжестью ее одежды иногда вызывали сбои в добродушии; но, как и ее муж и дочери, она была замечательно порядочной. Хоутон-Беннеты ни за что не отказались бы от своего обещания, а для них любой контакт с другим человеком, даже такой незначительный, как «доброе утро», представлял собой обещание, которое нельзя нарушить, если от него не отречется другая сторона. Даже их концентрация на фактах, которая была абсолютной и не позволяла им хоть сколько-нибудь понять искусство, являлась способом сохранять верность окружающему миру. Разумеется, Корделия не могла не обожать этих людей, так давно и окончательно победивших в войне против незащищенности, которую мы вели всю жизнь, тем более что достигнутая защищенность была не только материальной, но и моральной. Они были так же хороши, как мама, но совсем по-другому; и поскольку Корделия никогда не могла подражать маминому типу добродетели, это дало ей второй шанс, и она была весьма смиренно благодарна.
Но, конечно же, была не обязана любить их чудовищный дом. Это был викторианский особняк высоко на Кэмпденском холме, построенный из сероватого кирпича; и в его стенах Азия отомстила колонизации. Он был полон латунных кобр, слоновьих ног, тиковой мебели, индийских серебряных чаш и ширм из эбенового дерева и слоновой кости; и Корделии он нравился. В первый раз, когда она привела туда меня и Мэри и горничная оставила нас одних в гостиной, Корделия оглядела его ужасные сокровища и сказала нам важно, как совсем маленьким детям: «Ничего не трогайте». Мы с Мэри притихли. Мы не были маленькими детьми, но Корделия была маленьким ребенком, и она никогда не повзрослеет, и ужасные детские страхи останутся с ней навсегда. Она боялась, что ее красивую новую игрушку, ее брак, отнимут у нее, если непослушные младшие сестры не будут подчиняться правилам, установленным феей-крестной. Озадаченная тем, что увидела на наших лицах, она посмотрела сначала на меня, а затем на Мэри.
– В чем дело? – жалобно спросила Корделия. – Почему вы на меня так смотрите?
К счастью, в этот момент в комнату вошла Оливия Хоутон-Беннет, немного опоздавшая, потому что забыла о времени, когда играла с милыми малютками (слово, которое тогда употребляли все классы) в ист-эндском поселении, где работала три раза в неделю.
