После этого мы поймали себя на том, что говорим о Корделии: «Она ничего не может с собой поделать», и вспомнили, что Ричард Куин говорил о ней то же самое годами. Странно, что наш младший брат, который еще учился в школе, уже довольно давно оказался мудрее нас обеих, хотя мудрость и не была его явной целью. Он жил ради удовольствия, тонкого удовольствия, легкой эксплуатации своего тела и разума. Корделия подобного не одобряла, но теперь выиграла от этого. Леди Хоутон-Беннет, Оливия и Анджела мгновенно влюбились в нашего брата, более того, он был полезен не только им, но и их друзьям, потому что отлично играл в теннис, умел петь, музицировать на флейте, танцевать и вырос в более мудрого Керубино[87]. Таким образом он смог спасти нас от кошмарной угрозы в день свадьбы. Было бы естественно, если бы дочери Хоутон-Беннетов, Мэри и я стали подружками невесты, и нам бы это понравилось, потому что дало бы нам повод нарядиться без ужасов похода на обычную вечеринку. Но Корделия была настолько уверена, что мы делаем что-то не так с ее шлейфом, что была бы вынуждена, возможно, в самый разгар церемонии, даже в тот самый момент, когда Алан будет надевать ей на палец кольцо, обернуться и поискать нас своим белым взглядом. Однако когда мы намекнули на это маме, она в ответ сказала, что не представляет, как мы объясним это леди Хоутон-Беннет, не дав понять, что считаем Корделию трудной сестрой, а сама Корделия стала похожа на встревоженную голубку, взъерошившую перья, когда мы выразили нежелание сопровождать ее к алтарю. Думаю, она боялась, что, если мы отступим от заведенного порядка, Хоутон-Беннеты сообразят, что мы безнадежно нежелательны в качестве своячениц. Когда Ричард Куин играл с Оливией в теннис в Ренела, ему пришлось с кажущейся бестактностью выпалить, что мы с Мэри страдаем от мучительного страха сцены, если оказываемся в центре всеобщего внимания где-либо, кроме концертной эстрады. Нас от этого тошнит, сказал брат и добавил, что однажды нас и впрямь стошнило и что он сомневается, что мы справимся, как бы мы ни старались, и что мы, скорее всего, откажемся в последний момент. Для пущей убедительности он ввернул анекдот о том, что Лист якобы упал в обморок, когда был шафером на свадьбе друга (не кто-нибудь, а Лист! Но Хоутон-Беннеты, как он справедливо полагал, ничего в этом не понимали). На следующий день, когда зашла речь о наших платьях подружек невесты, мы внесли свой вклад с помощью оборванных фраз и беспокойных взглядов; и вскоре все уладилось, и Корделия стала похожа на полководца, который изменил и улучшил дислокацию своих войск.
Она была ребенком. Но вопреки тому, что нам иногда казалось, не милым. Мы поняли это, когда однажды ночью сестра вошла в нашу комнату, довольно поздно, когда мама уже легла спать. На ней было платье из ее приданого, только что полученное от портнихи, и она сказала, что хочет узнать наше мнение о том, не криво ли пришиты рукава. Те были идеальными. Мы ответили ей, что платье прекрасное и что она будет в нем прекрасно смотреться, как и во всех своих платьях; и Мэри спросила, очень мягко по своим меркам, о том, что ее беспокоит.
Голос Корделии изменил ей. Она облизнула губы и прошептала:
– Иногда я боюсь, что папа вернется. Перед свадьбой. – И она добавила голосом, резким от ужаса перед угрозой, которая будет нависать над годами, которые будут длиться вечно: – Или после.
Мы не могли ответить. Это было слишком жалко. Все мы, даже Кейт, считали дни до того, как Корделия покинет наш дом; и все мы, если бы снова услышали звук папиного ключа в двери, были бы вне себя от радости, могли бы превратиться в птиц и полететь.
Я сказала:
– Но, Корделия, папа умер.
– Откуда нам это знать? – спросила она, не сводя глаз с моего лица.
– Мы знаем, – сказала я, и Мэри подтвердила:
– Мы знаем.
– Но мы ничего не слышали, – возразила Корделия, внезапно войдя в свою прежнюю роль единственного здравомыслящего человека в доме, – ровным счетом ничего. Дело не в том, что я его не любила, мне часто казалось, что я люблю его больше, чем кого-либо из вас. Конечно, я бы хотела, чтобы он вернулся. Но мама сказала матери Алана, что папа умер, – и что они подумают, если он объявится?
– Ты не хуже нас знаешь, что он умер, – нарушила молчание Мэри.
– Но откуда нам это знать? – нетерпеливо и сердито спросила Корделия.
– Заткнись, – сказала я. – Мы знаем это, во-первых, потому, что мистер Морпурго уехал примерно в то время, когда папа нас оставил, а вернулся совершенно несчастным и был особенно добр к маме, да и ко всем нам. Что это могло означать, кроме того, что папа умер?
Ладонь Мэри скользнула в мою. Поэтому ни одна из нас не добавила: «От собственной руки».
– Ну, если вы так думаете, то все в порядке, – вздохнула Корделия. Но через минуту она вернулась к роли самого здравомыслящего человека в доме и спросила:
– А нельзя ли уточнить у мистера Морпурго?
– Нет, – ответила Мэри. – Он любил папу. Иди уже спать.
– Ладно, – сказала Корделия. – Теперь я смогу уснуть.
