— Не сомневался, что если у кого получится, то у тебя. И что ты теперь думаешь? Как он? Или они, если вы про других тоже разговаривали?
— О нас рассказали стандартные страшилки, но поскольку я его сегодня спас от Патрика, и заочно познакомил со всеми нами, вроде как все в порядке, — Санада бесцеремонно присел ему на колени и обнял за шею.
— Уверен? А то вдруг они Анжа испугаются? Или меня, — Матей подался вперед, обнимая его и поглаживая кожу, забравшись под пояс брюк.
— О том, что у третьего курса метатренинг и едет крыша — я тоже предупредил, — Сан зажмурился совсем по-кошачьи, чуть более, чем полностью оправдывая свое прозвище, прогнулся, подставляясь под нехитрую ласку. — Так что у нас есть шансы с ними подружиться.
— Отлично, — Матей потянулся за ним, губами проводя по шее и скулам. — Как ты, любимый? Я знаю, что ты не хочешь меня волновать, но я чувствую, когда тебе тяжело.
— Лучше, — уверено ответил японец. — И что самое приятное — становится еще лучше, когда я рядом с тобой.
— Как всегда — ушел от ответа, — Матей улыбнулся мягко, почти нежно и завалился на постель, вытягиваясь на боку и целуя уже чуть припухшие губы. — Я без тебя с ума схожу.
— А я без тебя, — Санада кончиками пальцев погладил его лицо. Щемит в груди. От какой-то запредельной болезненной нежности внутри тесно.
Ответные объятия были сильными, собственническими, жаркими, какими-то злыми.
— Если бы я мог… если бы я только мог, я бы вернул назад время и не дал бы к тебе прикоснуться и пальцем. Обещаю, Сан… Никто и никогда больше не причинит тебе боль.
— Я знаю, — выдохнул тот. — Я знаю, Тей. И так люблю тебя.
И слов больше не нашлось. Да и зачем, если слышно, как колотится сердце рядом с твоим, и как горячеют губы и дрожат ресницы.
— Скажи, что у нас закончились пары и никуда не надо, — горячо, торопливо попросил Матей, целуя и целуя такие желанные губы.
— У нас закончились пары и нам совершенно не надо никуда идти, — прошептал в ответ Санада. — Но есть нюанс, нам непременно надо посетить душ. Или обойдемся без полного погружения.
…К этому он привыкал долго. К необходимости постоянно держать себя в чистоте, потому что в любой момент может накрыть. Потому что в любой момент он может просто захотеть близости. Потому что его могут захотеть. Это сложно только поначалу. Потом привыкаешь. Потом это становится таким же естественным элементом утренних процедур, как умывание или чистка зубов.
Иногда, когда они вспоминали о первых разах близости — они смеялись. Это было неловко. Это было очень по-детски. Это было по-настоящему смешно. И очень трогательно.
— Я просто хочу тебя. Всегда хочу, — Матей пьянел все больше, не в силах оторваться от припухших губ. — Как можно сильней и ближе. Хочу, чтобы тебе было хорошо. И сделаю так, как ты захочешь.
— Мой глупый, мой прекрасный Матей, — Санада извернулся, подминая его под себя, ни на миг не прекращая гладить восхитительное лицо, шею, плечи и целовать. — Мой нежный Матей… Это я сделаю все, чтоб тебе было хорошо… чтобы ты ничего никогда не боялся. Чтобы радовался каждому дню. Я ведь люблю тебя, Матей. Коты всегда возвращаются, где бы они ни гуляли, и что бы их в жизни не интересовало. Они всегда возвращаются.
Вряд ли Матей заметил, когда он добрался до ширинки и расстегнул ее, но не заметить, не почувствовать, как губы овладевают нежной напряженной плотью — невозможно.
Заметил. Почувствовал. Взвился, вскинулся, выстанывая долго и тягуче имя, повторяя раз за разом. Шире раздвинул бедра, вплел пальцы в волосы, перебирая пряди. Он обещал… Никакой боли… Он обещал…
— Пожалуйста. Позволь мне тоже… — нет воздуха, нет мира.
— Позволяю, — наконец, выдохнул японец, поднимаясь к нему и слизывая с уголка покрасневших губ капельку семени. — Все, что пожелаешь.
В помутневших глазах Матея полыхнул огонь. Но переворачивал его на спину он аккуратно, почти бережно. Зарылся лицом в шею, шумно втянул аромат тела, смяв губами кожу.
— Тебя, — сильные руки, рельеф груди, дразня невниманием припухлости сосков, ниже. Сильное тело, гибкое. Истинный кот. Мурлычет, ласкается, а чуть что — полоснет когтями, оставив глубокие борозды.
— Бери, — Санада выгнулся под ним, чутко отвечая на каждую ласку, застонал, жмурясь, кусая губы. Белый день, хочешь кричать — кричи в подушку. Обеими ногами обвил его бедра, толкаясь вперед, на встречу. Жарко. Хорошо.
Матей выдохнул, зажмурился сильно, невесомо, почти инстинктивно лаская губами впалый живот, а потом сдвинулся ниже, принимаясь за любимую игру. О, в этом он Анжею ничуть не уступал. Знал, где стоит стиснуть чуть сильнее, а где можно приласкать нежно. Карту венок он знал наизусть, знал, когда лучше отпустить, заменив напор языка и губ обжигающим дуновением воздуха. Как выводит невозможность ускорить ритм и получить все и сразу, как приручить хоть на пару минут любимого своенравного кота. Как ласкать бесстыдно, жарко, больше дразня, чем выполняя желания тела.
