…На сцену выбегает маленькая девочка. Она танцует весело, беззаботно, словно красивый мотылёк. Внезапно темнеет. Сверху сползает большущая шестиконечная жёлтая звезда. Музыка грозная, мрачная. Девочка пугается. На фоне чёрного занавеса звезда действительно кажется очень страшной – словно большой притаившийся паук. Девочка хочет убежать, вырваться. Она мечется, умоляет, грозит, но всё напрасно – она падает словно подкошенная… Было бы точнее, если бы показали паучью свастику, но все и так понимают смысл: ведь именно свастика заставила нас носить эту жёлтую звезду.
В окрестных местечках (Ашмене, Михалишках и других) были акции. Расстреляно около трёх тысяч человек.
Ещё три тысячи… Убитых уже десятки, сотни тысяч!
Говорят, что в этих местечках совсем ликвидируют гетто. Немцы считают, что теперь, когда в окрестных лесах кишмя кишат партизаны, евреи, живя недалеко от лесов, в маленьких местечках, безусловно, свяжутся с партизанами. Поэтому евреев переселяют в Вильнюсское и Каунасское гетто.
Похоже, что на этот раз действительно переселят – туда послали геттовских полицейских, которые должны будут провести регистрацию, кто в какое гетто хочет поехать. Но если окажется, что в одно гетто записалось меньше людей, а в другое больше (как говорят, в Вильнюсское гетто нужны три тысячи человек, а в Каунасское – пять), полицейские сами отрегулируют.
Вчера послали ещё несколько отрядов геттовской полиции, они перевезут людей.
Сегодня появились первые переселенцы, их привезли на телегах. На каждой второй телеге – вооружённый охранник.
При въезде в гетто считают. Кроме того, впускают не всех сразу, а группами. Держат недалеко от гетто, на улице Арклю под весенним дождиком. Приехавшие счастливы: они не верили, что их везут в гетто. Первыми приехали те, кто поверил, что их везут в Вильнюс. Теперь они через привезших их крестьян сообщили, что они благополучно прибыли, и оставшиеся могут спокойно поехать в Каунасское гетто.
Обманули…
Из всех увезённых в Каунас спаслось всего несколько мужчин. Они тайком пробрались в гетто и рассказали жуткую правду. Сначала всё шло нормально. Их везли поездом. Вагоны мчались длинной грохочущей змеёй. Пробегали поля, леса, станции и полустанки.
Все были спокойны. Только гадали: как будет в Каунасе? Когда будущее неизвестно, оно кажется похожим на прошлое. А это прошлое в воспоминаниях всегда выглядит чуть лучше, чем оно было на самом деле.
Вдруг поезд стал замедлять ход. Лес! Ямы. И гитлеровцы…
Одни бросились ломать оконные решётки. Другие кричали как одержимые, кулаками стучали в стены. Из тех вагонов, где охранники сидели в дверях, мужчины их сталкивали и прыгали. Бежали врассыпную, во все стороны – одни прямо в лес, другие вдоль путей, третьи – через поле. Охранники начали стрелять. Прибежали и палачи, ожидавшие у ям. А люди всё равно прыгали из вагонов и бежали. Молодые, старые, женщины, дети – никто не оставался в вагонах. Раненые падали, здоровые набрасывались на солдат, вырывали из рук винтовки, душили, но падали, скошенные пулями. Раненые корчились в муках, звали на помощь. Другие, обезумевшие от страха и боли, просили, чтобы их прикончили. Солдаты ругались, перевязывали друг другу искусанные руки, гонялись за несчастными по путям, полям, канавам; спотыкались о раненых и убитых, вонзали в стонущих штыки. И всё равно не могли справиться: из вагонов всё ещё бежали. Один солдат помчался к машинисту – велел ехать. Но людей ничто не удерживало. Одни, прыгая из маневрирующего поезда, попадали под колёса, другие, падая, ломали ноги, а новые всё равно прыгали…
Покончив со всеми бежавшими, солдаты вытаскивали из вагонов горсточки забившихся в углу стариков и беспомощных женщин. Гнали к ямам. В лесу снова гремели выстрелы…
Пути бы усеяны трупами. И в канавах полно. Даже на лугу, далеко-далеко, где только видит глаз, чернели трупы. Ещё недавно это были жизнерадостные мужчины, красивые женщины, дети… Между телами ходили палачи. Пинали ногами, били прикладами, переворачивали. Заподозрив, что жертва ещё жива, втыкали в живот штык. Рылись в карманах, в брошенных свёртках. Найдя что-нибудь подходящее, пихали за пазуху.
Потом они уехали. Осталась только охрана. Она будет стеречь трупы…
Ночь… Земля тяжело дышит: её давят трупы невинных людей. Молодые травинки несмело гладят припавшие к земле лица. Может, они надеются весенней свежестью их оживить? К сожалению…[63]
С самого утра немцы приказали Генсу выслать двадцать пять геттовских полицейских, которые должны будут собрать трупы и сбросить их в яму. С рельсов их скинули (и так поезд опоздал почти на час), но надо собрать и снести в ямы.
Задание геттовской полиции сообщено совершенно открыто. Это чтоб мы знали: сопротивляться или бежать не имеет смысла…
Геттовских полицейских увозят под усиленной охраной. Они подавлены и расстроены: носить трупы не только неприятно, но и страшно – фашисты не любят оставлять свидетелей своих преступлений…
Под вечер в гетто въехало несколько телег с одеждой расстрелянных.