Вечером, вернувшись с работы, я узнала всё…
Оказывается, ночью в помещении уголовной полиции, где собрали целую группу бригадиров с семьями, Генса, от имени которого их здесь собирал комендант рабочей полиции Товбин, так и не дождались.
Под утро Товбин передал просьбу Генса перейти в геттовскую тюрьму. Люди заволновались. Что это означает? Но, видя, что в гетто тихо, успокоились. Кроме того, комендант тюрьмы Бейгель тоже уверял, что им ничто не грозит.
Бригадиры поверили и успокоились.
Но вскоре они услышали, что со стороны города, по Лидской улице, подъезжает машина[72]. На лестнице послышался топот солдатских сапог и голоса геттовских полицейских – они кого-то гнали из соседней камеры. Те не хотели идти, что-то объясняли, но никто их не слушал. Во дворе слышался и голос Генса. Бригадиры сидели перепуганные, затаив дыхание.
Когда машина отъехала, к ним в камеру зашёл улыбающийся Бейгель. Он сообщил, что опасность миновала. Скоро они уже смогут идти домой.
Но что всё-таки было?
Оказывается, Китель потребовал расстрелять всех бригадиров, из чьих бригад хоть один человек ушёл к партизанам.
Но поскольку эти бригадиры были приближёнными Генса, он вместо них отдал других людей. Бригадиры скоро пойдут домой.
Вдруг снова послышался шум подъезжающей машины. Остановилась. Солдаты стучат в калитку!
Перепуганный Бейгель открыл. Мимо него пронесся разъярённый Китель. Приказал вызвать Генса.
Китель кричал на него, выругал, пригрозил, что не потерпит такого обмана, и потребовал настоящих бригадиров.
В камере слышно каждое слово… Генс велит открыть дверь…
Жена Кауфмана подбегает к окну. Второй этаж. Решётка. Внизу с самого утра стоит бабушка. Мать осторожно просовывает ребёнка между прутьями и, крикнув: «Пусть хоть он живёт!» – отпускает. Прижимая к сердцу плачущего внука, старушка провожает сына и невестку на смерть…
Их уже нет. Об этом сообщил сам Китель. Под вечер он пришёл в гетто, велел всех созвать на собрание и объявил, что несколько часов назад в Понарах расстреляны тридцать два человека – одиннадцать бригадиров и их семьи. Им пришлось умереть за то, что плохо следили за членами своих бригад. Пусть все знают, что с сегодняшнего дня за каждого ушедшего в лес к партизанам будет расстреляна вся его семья, бригадир и другие «Juden» этой бригады. Властям прекрасно известно, кто уходит к партизанам, потому что по дороге их всё равно вылавливают. Пусть расстрел тридцати двух человек будет уроком для всех. Пусть «Juden» никого не обвиняют: если бы они сами таким путем не навлекли на себя смерть, могли бы работать, а значит – жить. И ещё: он, Китель, не потерпит обмана, подобного сегодняшнему, когда вместо настоящих бригадиров ему подсунули каких-то стариков.
По гетто ходят мальчишки с плакатами. На них написано, что завтра, в воскресенье, в зал театра созываются все бригадиры и рабочие. Генс произнесёт важную речь.
В своей речи Генс рассказал о бригадирах – то, что все уже слышали. Приказал следить друг за другом: если ещё кто-нибудь уйдёт к партизанам – расстреляют не только семью ушедшего и бригадира, но и всю бригаду. Чтобы легче было следить друг за другом, бригада теперь должна быть разделена на группы по десять человек. В каждой десятке будет один старший, который отвечает за всю группу. Сами люди тоже должны быть бдительны: узнав или хотя бы заподозрив, что кто-то собирается уходить к партизанам, они обязаны об этом немедленно сообщить.
«Этим, – говорил Генс, – они спасут не только себя, но и всю бригаду».
В нашей бригаде уже есть группы. Слава богу, что я слишком молода и мне никто даже не предлагал быть старшей. Все отказывались, никто не хотел брать на себя такую ответственность.
Август начинается с добрых вестей: освобождены Орёл и Белгород! В Москве по этому поводу был салют.
Сколько уже освобождённых городов! Но все они далеко от Вильнюса. Взрослые говорят, что здесь Красная Армия может быть только через полгода, не раньше. Ещё целых шесть месяцев… А может, даже больше. Нет, нет, не думать об этом! Верить, только верить!
Китель – не человек! Человек не может быть таким чудовищно жестоким!
В Кенский торфяной лагерь он приехал в очень хорошем настроении, с целой свитой и с подарками – папиросами, табаком и мармеладом. Курево велел раздать лучшим рабочим, а мармелад – их детям. Осмотрел лагерь, рабочие места. Спросил, есть ли в лагере парикмахер, и велел побрить себя.
Старшина лагеря и сами рабочие никак не могли понять, что это значит. Кто-то пытался шутить, что немцам, наверно, уж очень туго, если едут к евреям в гости, да ещё с гостинцами. Но большинство, прекрасно помня, что и в гетто перед акциями давали по карточкам лучшие продукты, смотрели на всё это недоверчиво. Может, мармелад отравлен?
А Китель на этот раз пустился в разговоры и очень обнадеживающе ответил на несколько несмелых вопросов о будущем лагеря.
Походив, побрившись, велел всем рабочим собраться в сарай – он произнесёт речь.