После этого он с достоинством отставного офицера встал и направился на выход. В дверях он остановился и, развернувшись к нам троим, сказал:
– Если еще раз столкнетесь с чем-то подобным, сразу обращайтесь к начальству, не нужно прибегать к экстремальным методам.
Мы дружно кивнули, забыв про элементарное «спасибо».
Сопровождавшие его мужчина и женщина подмели пол и вышли следом.
Толстяк-коротышка отсчитал деньги и попросил нас поставить подписи на расписке. Все это он делал с опущенной головой, не смея взглянуть нам в глаза.
Глядя, как Ли Цзюань принимает из его рук деньги, Цяньцянь деловито объявила:
– Цзюань, и все-таки меня что-то гложет.
– Что ты предлагаешь? – откликнулась Ли Цзюань.
– Этот ублюдок наверняка хотел присвоить нашу премию себе. Хочу как следует проучить его, чтобы ему икалось всю оставшуюся жизнь!
С этими словами Цяньцянь отвинтила со своей бутылки крышечку и, запрокинув голову, демонстративно выдула полбутылки кокосового молока.
– Ой-ой!..
Толстяк-коротышка сполз со стула на пол и так и остался недвижим – то ли упал в обморок, то ли что-то еще.
Всю обратную дорогу мы бурно смаковали победу и обсуждали наказание, которое свалится на толстяка-коротышку.
В какой-то момент Ли Цзюань вдруг замолчала, на ее лице отразилась грусть. Цяньцянь спросила ее, в чем дело.
– Если бы это можно было решить иначе, кто бы такое вытворял! – произнесла она.
Из ее глаз покатились слезы. Очевидно, ей было стыдно за свое поведение.
Меня же, в отличие от нее, ничто не печалило, и тем более не мучила совесть.
Я не только сохраняла бравый настрой, но и всю дорогу, можно сказать, летела на крыльях от счастья. Преисполненная геройского духа, я хотела в подражание удальцам из пекинской оперы что есть мочи закричать прямо в небо: «Ух ты!»
То, что внешний мир непрошибаем, я до некоторой степени уже усвоила.
Но я также поняла, что внешний мир прекрасен, и прекрасным его сделали мы своими же действиями, я впервые внесла в это свой вклад – и справедливость восторжествовала. Что же до методов, которые нам пришлось применить, то, собственно, почему нам следовало испытывать неловкость и винить себя? Мне не было стыдно!
В дядюшке Лю воспылало чувство справедливости. Увидав, что нам удалось получить премию, он настоял на том, чтобы разделить ее поровну.
Я была категорически против – ведь Ли Цзюань и Цяньцянь работали в столовой на добрую половину года больше, чем я. Но поскольку мне не удалось переубедить сразу четверых человек, победило большинство, и деньги распределили поровну.
И все-таки я чувствовала неловкость. Я никогда никого не обманывала, и теперь на душе у меня было крайне неспокойно.
Тогда я отсчитала лишнюю часть денег и одну ее половину насильно вручила Ли Цзюань, а другую – Цяньцянь.
Ли Цзюань я обосновала это так: «Тебе деньги нужнее, а у меня никакого семейного бремени нет».
Для Цяньцянь я нашла другую причину: «Тебе нужно готовиться к материнству, трат будет куда больше, чем у меня».
Ли Цзюань и Цяньцянь покинули стройплощадку одновременно с отцом и сыном Лю – Лю Чжу договорился с водителем грузовика, чтобы тот всех четверых доставил на вокзал. Вещей у них оказалось много, поэтому приглядывать за ними в дороге сообща было намного удобнее.
В 2002 году уже многие в Китае обзавелись мобильными телефонами, но ни у меня, ни у Ли Цзюань с Цяньцянь их не было. За самый простой телефон типа Nokia следовало выложить три-четыре тысячи юаней, поэтому тратиться на телефон нам было жаль. К слову сказать, жители деревень в большинстве своем телефонов тоже не имели, так что связь мы поддерживали лишь благодаря письмам.
И Ли Цзюань, и Цяньцянь оставили мне свои адреса.
Прежде чем сесть в грузовик, Лю Чжу хотел что-то мне сказать, но ему было неудобно сделать это в присутствии остальных. Я догадалась, что именно он хотел сказать, а потому первая его обняла и назвала зятем.
Это заметно подняло ему настроение.
Посмотрев в сторону столовой, он произнес:
– Нам хорошо работалось вместе, ничего плохого не могу вспомнить.
Да и я его уже давно простила.
Как мне кажется, когда в женщину влюбляется мужчина, даже если она к нему безразлична и его твердолобость кажется ей грубой, если он вовремя успевает понять, что к чему, и отстает, то его грубость можно и даже нужно простить.
Что касается любви, то любовь мужчины к женщине или наоборот, по сути своей, одинакова; проблема лишь в том, подходите вы друг другу или нет. Если это настоящая любовь, то к ней нельзя относиться с презрением.
Да, я действительно простила Лю Чжу.
И, конечно же, меня переполняла благодарность к Цяньцянь. Ведь не будь ее, я бы, возможно, и не доработала на этой стройплощадке до конца года.
Опираясь на выдвижную ручку чемодана, я стояла и смотрела вслед уезжавшему вдаль грузовику, уже не различая, кто именно мне из него машет.
Потом я медленно развернулась к столовой, которая словно напоминала: «Не бывает бесконечного пира». И пускай никакого пира мы и не устраивали, людские встречи и разлуки по сути своей почти не отличаются от пиров.