Наша с ним дружба зародилась именно тогда – вместе с новым пониманием категорий времени и пространства, которое изменило мир. Значение идей Эйнштейна я осознала лишь двадцать дней спустя, 23 ноября 1911 года.
Как раз в тот день, когда особенно в этом нуждалась.
– Позвольте рассказать вам одну историю, мадам Кюри.
Вся бодрость духа, взращенная за лето и осень, рассеялась при этих словах. Отъезд из Парижа пошел мне на пользу, однако, вернувшись, я обнаружила, что положение дел не изменилось.
Сестра Жанны, Эфрази, вышла замуж за Анри Буржуа, публициста, чья блестящая карьера началась в газете Le Petit Parisien – ежедневнике с тиражом свыше восьмисот тысяч экземпляров. Всего через несколько лет Буржуа стал главным редактором газеты Le Petit Journal, известной своими сенсационными и скандальными публикациями. Каждый день из печати выходило два с лишним миллиона экземпляров, и вскоре газета превратилась в одно из самых читаемых в мире изданий.
Анри, в отличие от Поля, прекрасно ладил как со своей женой, так и с тещей. И если у Эфрази имелись все основания хвастаться подвигами мужа, способного уничтожить репутацию любого ради получения информации, то Жанне оставалось лишь мрачнеть, подобно грозовой туче, и наливаться гневом, глядя на пустой стул, предназначенный для Поля на пышных ужинах в доме его тещи.
В то утро Анри без приглашения явился в лабораторию и уселся на стул напротив меня. Положив ногу на ногу, он откинулся на спинку и стал сверлить меня взглядом. Я не отрывала глаз от его черного пальто – точь-в-точь такого, как на человеке, наблюдавшем за мной в саду Тюильри, а потом в поезде. Теперь стало ясно, что он оказался там вовсе не случайно, как мне хотелось думать последние месяцы.
– Это история про талантливую ученую, призванную совершить поистине революционные открытия, и про ее столь же одаренного мужа, ныне покойного. Рассказ о безутешном горе, которое преждевременно…
– Не смейте даже упоминать моего мужа!
Мой голос звучал надрывно, как слишком сильно натянутая струна скрипки, между тем губы Анри искривила недобрая ухмылка.
– Не горячитесь, мадам Кюри, это история не про него… а про его вдову, которая безоглядно бросилась в омут пламенной страсти, связавшись с женатым человеком, конечно же, другом своего почившего мужа, а также отцом четверых детей. Сколько лет младшенькой, Элен? Недавно исполнился год, верно? О, мадам Кюри, французы без ума от таких прихотливых сплетений судеб.
Я оцепенела, надеясь, что он не разгадает моих переживаний. То, что я испытывала, не походило ни на страдание, ни на угрызения совести. Это что-то иное. Густое зелье под названием «злость» – злость в чистом виде. Плотная, тяжелая субстанция.
За недели до этого мне часто приходило на ум, что возможен шантаж, и казалось, я смогу выпутаться. Я выстою, не поддамся на эту уловку, не стану обращать внимания на козни, а потом все наладится само собой.
– Это все, что вы хотели сказать? У меня много работы, – отрезала я и встала, надеясь, что мой голос холоден, как ледяной ветер, и не выдаст моих чувств.
Анри поднял на меня глаза, и я заметила в его взгляде недоумение, словно он не ожидал подобного поворота. Он вдруг стал похож на зверя в клетке.
– Три тысячи франков, – произнес он.
Я обогнула стол, подошла к двери и распахнула ее.
Анри в негодовании встал.
– Три тысячи франков за то, чтобы происходившее на улице Банкье не получило огласки, мадам Кюри, – вполголоса сказал он, приблизившись ко мне вплотную.
– Не люблю шантаж, – не глядя на него, ответила я, собрав все свое самообладание и силу духа.
– Я не шантажирую вас, но всего лишь называю цену вашей репутации, а также репутации ваших дочерей.
Эти слова, вслед за которыми раздался раскатистый смех – он резал слух и напоминал визг тюленя, – были настолько унизительны, что я опешила.
Едва он вышел, я поспешно закрыла дверь, чтобы из кабинета не успели выскользнуть все мои переживания. Я оперлась о стену, боясь потерять равновесие, и закричала от гнева, столь мне уже знакомого.
Поль вернулся к жене.
Он объяснил это тем, что предпринимает последнюю попытку не дать буре разразиться.
– Ты не можешь пойти на это, – твердила я ему.
Его слова поразили меня, точно ураган. Я принялась кружить по комнате, словно центр урагана был внутри меня.
– Нельзя идти у нее на поводу…
Мое волнение достигло такого предела, что Полю пришлось стиснуть мне запястья – по-настоящему сильно, чтобы унять меня.
– Я делаю это ради тебя и ради наших детей, Мари. Если мне удастся угомонить Жанну…
– Анри ни за что не откажется ни от денег, ни от возможности раздуть скандал, ты же сам знаешь… – произнесла я срывающимся голосом.
Поль задернул штору, и мой кабинет окутал сумрак. Поль притянул меня к себе, и мы медленно осели на пол. Наши ноги тесно сплелись, я гладила его по голове. Совсем рядом, за дверью, коллеги записывали результаты опытов и наблюдали химические реакции, и это придавало нашей нежности особый оттенок. Любовь стала тайной, безысходной, отчаянной, а все движения отточенными, как в танце.
