Я села на свой старый велосипед, ведь только он мог спасти меня в ту минуту, и помчалась к вокзалу, преследуемая роем пчел.
От лучей, столь таинственно испускаемых радием, разгорелось пламя страсти в сердце ученого, который с таким рвением исследует этот феномен. Жена и дети этого ученого – в слезах.
Газета со статьей под названием «История любви: мадам Кюри и профессор Ланжевен» уже лежала на столе в лаборатории. Когда я вошла, молчание, словно огромная сеть, накрыло нас всех.
Первым молчание нарушил Андре. Я даже не осознавала, что схватилась за живот и пыталась отдышаться, пока он не сжал мои ладони и не сказал: «Мы с тобой, Мари!»
У меня перехватило дыхание, горло сжалось. Широко распахнутыми глазами я смотрела на своего верного друга. Мне хотелось крикнуть им всем, чтобы бежали подальше отсюда, ведь со мной их ждут только неприятности, – но потом, с горечью в сердце, я позволила другу обнять меня.
В интервью на первой полосе содержалось то, что журналист без особенного труда выудил из разговора с озлобленной матерью Жанны.
Статью написал Фернан Хаузер.
Мне следовало бы отложить газету в сторону, но, если я не узнаю того, что пишут обо мне, я едва ли смогу защититься.
Я вскочила со стула точно ошпаренная. Здесь столько лжи, что слова, опровергающие ее, горели у меня в горле. Казалось, я вся полыхаю. Я выбежала из лаборатории в сад, чтобы глотнуть воздуха.
А когда я огляделась вокруг, то почувствовала, будто стою перед расстрельным батальоном. Стало так страшно, что невозможно передать это.
– Грязная полька! – послышался пронзительный женский голос, и по мне что-то ударило.
На платье расплылось желтое пятно, и такими же пятнами покрылась брусчатка.
– Мари, иди скорее внутрь!
Андре и Эллен увели меня в лабораторию, я в ужасе взирала на толпу незнакомцев, которые требовали моральной справедливости, закидывая меня яйцами.
По меньшей мере час я ни с кем разговаривала. Я сидела на стуле, Эллен пыталась очистить мое платье, а Андре разгонял толпу, выкрикивая в окно: найдите себе занятие получше.
Уставившись в пол, я старалась успокоиться и понять, как же мне обрести прежнюю непринужденность.
Я встала и схватилась руками за голову.
– Что же я здесь сижу! Там мои дочери! – воскликнула я при мысли, что если уж они добрались до лаборатории, то наверняка заявятся и в мой дом.
– Я сам поеду к ним, – сказал Андре.
Он знал Ирен и Еву с самого их рождения и, как Поль, был воспитанником Пьера.
Я проследила взглядом, как он пересек сад и вышел на улицу, где еще толпились все те незнакомые люди, поджидая меня.
Мной овладело сильное желание выйти к ним и во весь голос прокричать свою правду, но я не сделала этого – просто отправила опровержение в редакцию газеты.
Я хотела лишь подчеркнуть, что ездила в Брюссель ради участия в научной конференции – так же, как остальные двадцать три моих коллеги. В Париже все знали, где я нахожусь. Это поездка имела сугубо научные цели. Кроме того, у профессора Ланжевена не шестеро детей, а четверо.
Я посмотрела в окно и вычеркнула последнюю фразу. Это нелепица – увеличивать число детей только для того, чтобы сгустить краски, и пусть Поль сам с этим разбирается.
Впрочем, он не показывался, и вестей от него не было.
Вечером под покровом темноты я отправилась домой. До самого вокзала я шла, вжимаясь в стены домов, с опущенной вуалью: лишь бы никто меня не заметил.
Перед нашим домом я застыла на месте.
Окно столовой, выходившее на улицу, было разбито. Меня охватило смятение. Сердце колотилось, и на миг я словно забыла, что нужно дышать. Я пустилась бежать, споткнулась, потеряла равновесие. И чуть не упала, но чьи-то руки подхватили меня. Андре.
– С ними все в порядке, не тревожься, – успокоил он меня.
Я кивнула в ответ и медленно пошла к дому.
Ирен, Ева и Броня сидели за столом на кухне. От кастрюли на плите поднимался пар, Броня уже распустила волосы, готовясь ко сну, а Ева тихонько покачивалась на стуле. Потом, спустя время, я удивлялась тому, насколько глубоко врезалась мне в память эта сцена со всеми мельчайшими деталями.
Ирен вскочила и бросилась мне навстречу.
Под глазами у нее были темные круги, словно она весь день провела за книгой. В лице ни кровинки.
– О, мама, это было ужасно. Я думала, что ты умерла.
