Я не прощаюсь полностью

Горело всё, кроме каменных ограждений домов и полей, и каменных стен домов. Когда отец вошёл в дом, его удивил покрытый багром воздух во дворе – это взорвался чан с кочхуджаном[37]. После того как он убедился, что дома никого нет, отец побежал к дереву каркаса, откуда ранее донеслись звуки выстрелов, и обнаружил там восемь мёртвых людей. Одним из них был дедушка. Военные сверяли жителей каждого дома по адресной книге, и семьи тех хозяйств, где недоставало мужчин, они казнили – по обвинению в убийстве, причастии к вооружённому отряду.

Взвалив на спину тело дедушки, он отнёс его домой и положил на землю во дворе, по дороге сорвав охапку листьев бамбука. Ими вместо ткани отец накрыл лицо и тело дедушки, а потом достал из ещё тлеющего амбара лопату с обгоревшей рукояткой. Дождавшись, когда лопата остынет, он начал заваливать листья бамбука землёй.

Взвывшее пламя оранжевых оттенков гибко извивалось, Инсон не могла оторвать от него взгляд.

– Об этом я в том фильме не рассказывала.

Я кивнула в ответ. Это правда. Перед той белой стеной она рассказывала только о темноте в пещере и мгновенно исчезающих следах на снегу.

– Мне рассказала об этом мама незадолго до того, как у неё начал мутнеть рассудок, так что во время записи фильма этого я ещё не знала.

Ветер на огромной скорости хлестал меня по щекам. Потухшая лампа, нависшая над столом, медленно покачивалась. Огонёк ровно устремившейся вверх свечи съёжился, будто вот-вот собирался потухнуть. Такое ощущение, словно снаружи что-то окутывало дом, и морозное дыхание этого гигантского нечто пробиралось сквозь щели в стропилах и оконных рамах.

– Где-то через неделю отца поймали, – сказала Инсон, подняв взгляд от свечи. – Когда он уже больше не мог выживать на одной капающей с потолка пещеры воде, он спустился в деревню поискать оставшееся после пожара зерно и там столкнулся с полицией. Они поджидали в засаде тех, кто придёт хоронить тела.

– Значит, потом он всё-таки встретился с родными?

Инсон покачала головой.

– Нет, полиция и военные работали отдельно друг от друга. Сначала его полмесяца держали на алкогольном заводе у дока в уездном городе Чеджудо, а потом отправили в порт Мокпхо[38]. Ему прямо на пристани ожидавшие его полицейские объявили приговор.

От тлеющих искорок свечи я не могла понять, когда выражение лица Инсон менялось, а когда на ней просто танцевали тени.

– А что с теми, кого увели военные?

– Их месяц держали в национальной школе в уездном городе П., а потом, в декабре, на песчаном берегу, который сейчас обустроили под пляж, всех расстреляли.

– Всех?..

– Всех, кроме близких родственников военных и полицейских.

Даже младенцев?

Им нужно было полное истребление.

Истребление чего, кого?

Красных[39].

Входная дверь дребезжала, словно кто-то стучал в неё изо всех сил. Съёжившийся до этого под фитилем огонь резко начал снова полыхать. Без лишних телодвижений Инсон положила свои руки тыльной стороной на стол. Десять невредимых пальцев ровно расположились в ряд. Облокотившись на них, Инсон встала и сказала:

– Мне нужно кое-что тебе показать.

Я смотрела в спину Инсон, движущейся в сторону открытой тёмной комнаты. Звуки её шагов смешивались со свистом ветра, доносящегося снаружи – со двора снова донёсся шум, это была колыхающаяся водонепроницаемая накидка. Она шла не торопясь, спокойно – словно вместо глаз использовала щупальца, осязая поверхность.

Вскоре она вышла из комнаты с одной из коробок, что были на металлических книжных полках. Как она её нашла? Ведь там совсем ничего не видно… Наверное, нащупала по памяти. Инсон положила коробку на стол рядом со свечкой и открыла её. Оттуда она начала по очереди доставать книги с тонкими закладками-стикерами жёлтого, салатового и зелёного цветов с датами и заголовками. Я увидела оставшуюся на дне коробки рамку с чёрно-белой фотографией размером с ладонь. На ней была молодая пара – парень в костюме, девушка в платье – в какой-то фотостудии.