Я – спящая дверь [litres] полностью

Генетик явно начинает приходить в себя после того, как вырубился на берегу. Он пока не в состоянии произвести точные расчеты кубометров воды и крови, но всё же ему удалось это сделать более-менее без искажений. Он шарит по столу в поисках стакана. Тот пуст. Пузырь виски лежит на боку, в плечике виднеется немного влаги. Схватив бутылку и откинувшись назад, генетик переворачивает ее вверх дном и ожидает, пока последняя капля, скатившись вниз, упадет на его жаждущий язык. Но к тому времени, когда жидкость, наконец, перетекает из прозрачного горлышка в его собственное, он забывает, чем собирался завершить свои разглагольствования о крови. Чтобы подвести хоть какой-то итог, он машет зажатой в кулаке бутылкой в сторону воды и выдает:

– Да, всё человечество не больше крошечной части этого озера…

Энтони Теофрастос Афаниус Браун:

– Бррр, меня всегда пробирает дрожь, когда представители нордической расы начинают рассуждать о крови…

Молчание.

Наконец пришелец, похлопав в ладоши, чтобы согреть их, произносит:

– А я несколько раз разговаривал с твоей женой, когда она проходила мимо моей дачи. Надеюсь, ты не против.

Старик подмигивает генетику:

– Мы просто разговаривали.

– Мои жены сами себе хозяйки. Это была Анна?

– Нет, мы представились друг другу. Ее звали не Анна. В этом я уверен.

– Бри́ндис? Она высокая? Когда это было?

– По-моему, ее имя начиналось с «си». Я тогда еще подумал, что не так уж много исландцев с именем, которое начинается с этой буквы[43].

– Тогда это Кáра Мьётль.

– Она немного моложе тебя, блондинка. Это было лет пять назад.

– Да, подходит. Так, значит, вы еще не знакомы с Дорой?

– Пока нет, но Кара… Кара Мьётль… Она интересовалась вопросами из моей области.

– Фитнесом?

– Вуду.

«Будь творцом своей жизни!» – такой девиз отец генетика прививал своим сыновьям. Он постоянно повторял его – буквально по каждому поводу. Не то чтобы он только и талдычил об этой своей жизненной философии, нет, его нельзя было обвинить в однобокости, он был эрудитом старой закалки, одинаково хорошо читал природу, людей и книги, но ему удавалось свернуть в это русло любой разговор. Неважно, затрагивала его беседа с сыновьями обыденные вопросы, такие, например, как стоимость грампластинок или запланированный правительством переход с левостороннего движения на правостороннее, или же они обсуждали животрепещущие темы, такие как атомная угроза, война в Индокитае или создание союза северных стран, вывод был неизменным: равенство и братство великого социализма никогда не будет достигнуто, если каждый борец с несправедливостью у себя на родине, где бы она ни находилась, не сможет распоряжаться своей собственной жизнью. Чтобы менять ход истории, они должны для начала иметь полный контроль над собственным положением. Больше всего на свете мировые капиталисты и их жалкие исландские подражатели боятся именно таких людей. Ибо, когда эти люди сталкиваются с превосходящей силой врага, с необузданным насилием капиталистического монстра, в их арсенале имеется то, что можно назвать бедняцким оружием массового уничтожения их противника: самопожертвование.

В отцовских лекциях слова «эти люди» означали «вы, братья», и с этим иногда было трудно согласиться, особенно если разговор, к примеру, касался просьбы о деньгах на школьную дискотеку.

Позже младший сын Мáгнуса Áугустссона – журналиста, депутата парламента, писателя, певца и истребителя всех видов форели – понял, что отцовская философия была своего рода сверхчеловеческой вариацией молитвы Анонимных Алкоголиков (Боже, дай мне душевный покой принять то, что я не в силах изменить; мужество изменить то, что могу; и мудрость отличить одно от другого), только без Бога и с любым желаемым количеством спиртного.