Следователь ещё раз смерил меня оценивающим взглядом. Задал несколько ничего не значащих вопросов. Он как будто попытался воспроизвести действия детектора лжи, но я уже стреляный воробей, и не перед такими профессионалами на допросе сиживать приходилось. Так что я на честном глазу всё рассказал.
Рассказ повернулся так, как мне было удобно. Лишние эмоции ни к чему, так что я просто сделал вид, что мне кусок в горло не лезет. Пришлось наблюдать, как следователь захомячил моё вечернее угощение. Довольно-таки вкусное угощение!
Мы ещё поболтали о том, что было с меховой мафией. Я чувствовал, что Митрошин закидывает вроде бы обычные вопросы, но слышал в них оценочное мнение. Отвечал так, чтобы ни к чему нельзя было придраться. Старательно следил за линией разговора, чтобы не попасться на следовательскую удочку.
— А вы ни с кем больше из пострадавших не обсуждали тех картёжников? — неожиданно спросил следователь. — Кто и сколько проиграл?
Я пожал плечами и изобразил удивление, мол, откуда мне знать такие вещи? Ведь это была забота тех, кто вел дела потерпевших.
— Я даже не знаю обманутых людей. Пересекаться не приходилось. Только слышал о таких…
И опять тот самый взгляд — испытующий, изучающий каждую морщинку на лице, каждый изгиб бровей. Я держался спокойно, ровно дышал, стараясь не выдавать волнения. Стрелки часов тикали, отражая течение времени. Время шло быстро, а разговор всё никак не прекращался.
В коридоре слышались голоса Игонатовых, Матроны Никитичны, Семёна Абрамовича. Соседи готовились к отходу ко сну. Умывались, чистили зубы, посещали туалет перед походом в кровать.
Мы же болтали со следователем…
Он явно пробовал на мне такие приёмы, как «эмпатическое слушание», когда повторял за мной фразы, словно бы пробовал их на вкус. Так же задавал вопросы, ответы на которые были уже известны. И делал это не раз, а как бы забыв про них. Было и сочувствие, чтобы влезть мне в душу.
Я старательно отвечал, для видимости нервничал, снова отвечал.
Каждые пять минут я незаметно поглядывал на часы, надеясь увидеть конец этому вечному кругу вопросов и ответов. Однако стрелки будто намеренно замедлили ход, издевательски подчеркивая важность каждой секунды.
Наконец, как назревшая грозовая туча, наступила пауза. Митрошин откинулся назад, расслабленно сложив руки на груди. Его глаза смотрели внимательно, почти лениво, будто собираясь вот-вот поймать решающий миг. Казалось, он хотел убедиться, что не упустил ни одной важной детали, ни одного подозрительного жеста или взгляда.
Я сидел неподвижно, внутренне сосредоточившись на своей роли законопослушного гражданина, попавшего в неприятную ситуацию по чистой случайности. Дыхание стало чуть глубже, плечи распрямились, лицо приняло спокойное выражение. Я понимал, что именно сейчас решается судьба нашей беседы.
— Что же, Пётр Анатольевич, не буду вас больше задерживать. Вам, наверное, завтра на работу?
— Да, в первую смену, — кивнул я. — Скоро буду ложиться…
— Тогда прощайте. Думаю, что суд будет совсем скоро, так что вас вызовут. Спасибо вам за то, что не боитесь помогать милиции очищать советские города от преступной гнили. Мне пора. Проводите?
— Конечно.
— Спасибо вам ещё за чай и бутерброды. Редко когда милиционеров угощают, — улыбнулся следователь. — Нас почему-то всё больше боятся.
— А чего вас бояться? Вы же всегда на страже обычных советских граждан, — улыбнулся я в ответ как можно более солнечно.
Мы вышли вместе в полутёмный подъезд. Под ногами скрипел песок, приглушённо звякнула дверная ручка. Уже стоя у выхода, Митрошин неожиданно остановился и обернулся ко мне:
— Знаете, Пётр Анатольевич, у меня к вам один последний вопрос напоследок…
Сердце резко сжалось. Я замер, глядя прямо в глаза следователю. Внутри напряглись нервы, дыхание застыло на мгновение.
— Скажите, вы принимали участие в драке возле Дворца культуры в прошлое воскресенье?
Ух ты! Вот оно что! Вопрос оказался совершенно невинным, но насколько важен ответ?
— Ну да, только я больше разнимал, — осторожно ответил я, делая вид, что рассказываю обыденность. — Там обычная потасовка была, дружинники вовремя подоспели.
Митрошин понимающе кивнул и направился к выходу. Шаги гулко отдавались эхом в пустоте подъезда. Вздохнув с облегчением, я вернулся обратно в квартиру. Ещё долго потом думал над словами следователя, пытаясь понять истинный смысл заданного вопроса.
Итак, наша встреча закончилась благополучно. Я остался на свободе, хотя сердце продолжало учащённо биться. Как бы хотелось думать, что всё позади, но интуиция подсказывала обратное: эта история ещё далеко не завершилась.
Кабинет Леонида Ильича Брежнева походил скорее на тихий уголок старого дворянского поместья, нежели на рабочий кабинет главы огромной страны. Просторный, закрытый от шума большого мира, он располагался глубоко внутри кремлёвских стен, словно спрятанный от посторонних глаз.
