Я пыталась отписаться от всех мам с ежедневными рецептами быстрых черничных/яблочных/сливовых пирогов, с чистыми кухнями и зимовками в теплых странах, но их ники выжжены в моей памяти, обстоятельства их жизни я помню лучше и точнее, чем истории дальних родственников. Ввожу знакомые буквы и нижние подчеркивания, смотрю последние фотографии.
Женщины совсем не изменились, но рядом с каждой стоят какие-то другие мужчины. В комментариях сочувствуют недавнему разводу или радуются обретению новой любви. Каждая новая любовь несет еще одну беременность. В постах о переезде и отказе от алиментов («я всегда знала, что рожаю для себя») они пишут одно и то же: «На самом деле за идеальной картинкой скрывается…», хотя картинки для этого признания стали еще идеальнее. Теперь новость о беременности снимают с дрона, стоя у обрыва в зеленой ирландской тиши или на собственной огромной ферме.
Когда я носила Диану, самым модным было заключить контракт на роды в дорогущей клинике. Снимать видеообзоры: вот в такой палате мы будем лежать, вот телевизор и личный холодильник, вот бокс для встречи с родственниками. Теперь у всех домашние роды. Инстаграм[6] выдает в рекомендациях прямой эфир. В темной комнате горит лишь один торшер, с маленькой цветной колонки проигрывается вой китов. Большую часть кадра занимает надувной бассейн, в нем сидит женщина. Я замечаю ее, только когда приходит схватка и женщина вскрикивает. Она встает на колени и опирается на бортик бассейна, выгибает спину, снова кричит. От сильного давления бортик проминается, раскачивающаяся вода вот-вот выплеснется на ковролин, но роженицу это не беспокоит. В кадр входит вторая женщина, садится рядом с бассейном и что-то приговаривает. Что-то утешительное. Ни на кого не орет санитарка, никому не режут влагалище, никого не выдавливают, стоя на маленьком стульчике.
Занимательная комбинация анатомических, антропологических и исторических фактов привела человечество в точку, где мы по большей части исторгаем из себя детей как примитивные животные, но потом принимаемся растить их как высшие существа. Но вряд ли деньги или мода избавляют от страха за жизнь ребенка. Когда выбегаем в магазин прямо у подъезда на пять минуточек и оставляем малыша (спящего! крепкий дневной сон!) одного дома. Когда заходим в душ или туалет. Когда увлечены сериалом во время готовки – рядом шкварчащая сковорода, полная кипящего масла, что вмиг разъест нежные детские ручки. Когда покупаем игрушки на батарейках и вещи на завязочках. Когда открываем окно.
Разве мы не играем со смертью еще в тот момент, когда выталкиваем головку дитя силой своей диафрагмы? А может, когда сгусток клеток только начинает превращение в плод?
Иные из нас никогда не видят хода этой игры, и их улыбки ничто не мрачит. Кто-то подходит к опасной грани проигрыша и от этого еще больше ценит каждый день беззаботной жизни. А некоторые отдали смерти свое самое ценное и никогда не станут прежними.
Сибирячка хотела как лучше. Чтобы без скорой помощи и долгих объяснений – как же так вышло, почему ребенок обжегся, почему его не обложили поролоном и не заставили сидеть смирно до совершеннолетия. Наличие других детей, а у Сибирячки их трое, помимо умершего мальчика, станет не доказательством хоть каких-то знаний о материнстве, а поводом сомневаться в способности женщины вообще заботиться о другом существе.
Она сказала, что в ту ночь легла спать рядом с мальчиком. Она заботилась о нем, она любила его и старалась вылечить. Но, проснувшись, увидела, что ее малыш мертв.
Сама я никогда не видела мертвых детей где-то кроме фотографий – с войны, например. Мамин брат умер в младенчестве, но это произошло задолго до моего рождения, так что я видела лишь фото младенца на выпуклой фотографии, вмонтированной в памятник с ангелочком на верхушке. У моей бывшей коллеги умерла дочь от врожденной болезни, но тогда я уже переехала и смогла пособолезновать лишь онлайн. А еще дочь соседей по одной из военных квартир родителей «сгорела» от высокой температуры, мне было семь, а ей три, я ее не знала, конечно же. На детских похоронах я, к счастью, никогда не была.
Отчасти, спустившись сюда, начав этот перебор событий, я хотела перестать бояться смерти своих детей. Проговорить ее возможность и отпустить страх. Но, одергивая ребенка от края дороги под рев проносящейся машины, я до сих пор холодею и вижу секундную вспышку из ужасных картинок: визг шин, кровь от ушка по тоненькой шее, мой собственный крик. Со дня отравления диффенбахией прошло чуть больше трех лет, а я все так же немею от детских шалостей на очередной прогулке. Вот только обе мои дочери рядом, а Голубка никогда не увидит, какой бы выросла ее малышка. Троих детей Сибирячки изъяли, на нее саму завели дело о непредумышленном убийстве, а я собираюсь на семейный пикник. Сожительница всю жизнь проведет под дверями реабов, только там ощущая себя в безопасности, а я вчера весь день решала, стоит ли все-таки покупать «яйцо Кислинг», если уже есть «чулок»[7].