Губернатор был убит 4 февраля. Все случилось неожиданно, средь бела дня. Только Каляев остановился в тени здания, поеживаясь от холода, послышался скрип полозьев, и его глаза разглядели мчавшуюся карету. Он машинально сунул руку в карман, но, прежде чем достал бомбу, карета промчалась мимо него. В ушах Каляева просвистел ветер, он едва успел отскочить. Первая мысль была ухватиться за карету свободной рукой и бежать за ней, но он не успел, бросился вдогонку и с расстояния нескольких шагов бросил бомбу. В глазах потемнело, и он упал. Его тут же связали подбежавшие люди, потащили по снегу, пинали ногами.
— Зачем вы это делаете? — закричал, опомнившись, Каляев. — Я не собираюсь убегать. Я свое дело сделал.
Вскоре о нем узнали: Иван Каляев, сын бывшего полицейского, двадцати восьми лет, бывший студент Московского и Львовского университетов, постоянный житель Варшавы. Его посадили в Бутырскую тюрьму, в башню Пугачева.
«Санкт-Петербургские Ведомости» оплакивали Сергея Александровича:
«Сын Цapя-Освободителя убит средь бела дня у самого Кремля, как раз в тот исторический момент, когда все общество ждало вещего призыва с вершин Престола... Партийная борьба, внутренние раздоры, изнуряющие и позорящие Россию в годину боевых неудач, тяжелое и больное состояние умов, омертвение национально-патриотических чувств — все это сливается в один беспросветный туман, из которого тщетно ищешь скорого выхода».
Длинной показалась Каляеву зимняя ночь на голых нарах. Еще страшнее был сон. Он спит и видит себя судебным приставом. Будто не он это был: на нем ненавистный голубой мундир, сбоку сабля. Ему предстояло быть на допросе опасного государственного преступника и привести в исполнение приговор суда.
В этот застенок вел каменный коридор, пристроенный с внутренней стороны к толстой тюремной стене. Серый свет скупо сочился в узкие окошки за железной решеткой, слабо освещая низкое холодное помещение. В него можно было попасть не иначе, как через караулку с мрачным тяжелым сводом.
При входе Каляева двое караульных, звеня саблями, вскочили с места.
— Веди, — велел он уряднику, направляясь к небольшой железной двери, запертой на два железных засова. — Есть кто там?
— Судьи с палачами. Тебя ждут, — ответил урядник, с грохотом отодвигая засовы и отворяя тяжелую, заскрипевшую на ржавых петлях дверь.
Каляев оглянулся на урядника. Надвинутая на глаза папаха мешала разглядеть его лицо.
Каляев задыхался от спертого воздуха и закрывал нос воротником. В страшной тишине глухо звякали цепи. Пахло смертью.
— Погляди на узников, — сказал рыжий донской казак, прикованный двумя цепями к кольцу в стене. — Здесь людей подвешивают — кости правят. А я побеждал лучших царских полководцев.
— Молчать! — внушительно крикнул урядник. — Разбойник! Поклялся искоренить боярский род на Руси, чтобы утвердить «холопское царство».
— Чего молчать? — продолжал узник, злобно тряхнув цепями, опутывавшими ноги. — Я не молчал на эшафоте, не токмо здесь. Погоди, мы еще не так поговорим.
Каляев и урядник торопились пройти мимо дерзкого казака. Прикованные друг к другу заключенные провожали их ненавидящими взглядами. Ни один не просил милости. Узники знали, что отсюда есть два выхода: в застенок и на эшафот.
— Где же самый опасный преступник? — спросил Каляев.
Урядник показал на страшного мужика в рубище и в лаптях. От железного крюка, пропущенного в стену, шла тяжелая цепь к железному ошейнику, обмотанному суконной покромкой. Так не терлась шея. Другая цепь схватывала ногу. Землистого цвета руки крепко стягивала веревка. Деревянный кляп во рту не давал говорить и мешал дышать. Мужик сидел, прислонясь к стене, вытянув на гнилой соломе опухшие ноги. Он уронил на грудь голову и тупо уставился в землю ослепшими глазами. Цепи не позволяли несчастному ни встать, ни шевельнуться.
Урядник еще глубже надвинул на лоб папаху, словно боясь быть узнанным, а Каляев пытался что-то вспомнить, всматриваясь в лицо мужика, много веков кормившего русское царство.
— А ну убери ноги! — заорал урядник, испытывая чувство мстительного раздражения.
Каляева смутило спокойствие мужика, покорно поджавшего колени и еще ниже нагнувшего голову. Урядник обнажил острую саблю и предложил обезглавить его тут же.
— Не стоит спешить в делах государственной важности, — глухо отозвался судья, вошедший за ним. — Зачем поддаваться личным прихотям? Голова мужика и без того в наших руках. А сабля — оружие, и смерть от нее благороднее, чем от пеньковой петли.
