И вдруг Каляев очутился в застенке, куда приводили на допрос. Под тяжелым сводом с крохотным окном за железными ершами находилось помещение, которое соответствовало своему страшному назначению. Достаточно было втолкнуть в него узника, как тот чувствовал сразу, что его здесь ожидает. Дыбом поднимались волосы и мороз проходил по коже при виде зеленоватой пеньковой веревки, спускавшейся с потолка. Палач раздувал кузнечным мехом уголья в горне. На адском огне докрасна накалялись клещи с длинными ручками. Этими клещами палач выдирал узнику ребра. Секира, вбитая в дубовую плаху, острые клинья, «хомуты» и прочие принадлежности правосудия не оставляли у жертвы даже слабой надежды вырваться из ужасного места.
«Заплечные мастера» в кумачовых рубахах поверх синих штанов равнодушно засучивали рукава в ожидании скорой работы. Толстый ременный кнут с сыромятным концом с двух ударов убивал узника насмерть.
Каляева посадили за столик, снабдив бумагой и чернильницей. И тут перед ним предстал узник в длинной мужицкой рубахе. Каляев вздрогнул, узнав в нем себя. А тот, посмотрев на Каляева в мундире судебного пристава, презрительно улыбнулся. Его глаза загорелись ненавистью. Вместо того чтобы ждать вопросов судей, присевших на плаху, он сам обратился к ним, не в силах совладать со своим негодованием.
— Именитые люди! Сильные мира сего! Вы пожаловали мужика пытать. Мужик готов. Он один со своей правдой. Ужели думаете, что застенок пересилит правду? В таком случае я научу вас умирать смертью, которой вы позавидовали бы, если б не были круглыми невеждами. Не знатность рода дает право судить. Судит правда. Ограниченность превращает вас в рабов. А я свободный человек. Я просто ваш пленник. Правда, осознанная мною, подняла меня против вас. Бессильны вы, господа, со своими палачами убить правду. Вы зароете в землю мои останки, а правда моя останется. Она будет поднимать мужика на насильника. Вы сами во всем виноваты. Кнут пошатнул империю. Одумайтесь, пока не поздно. Не будет меня, не будет и вас.
Он говорил смело, не думая о муках и смерти. Каляев слушал его терпеливо и внимательно. Он как будто предстал перед самим собой. Судьи растерялись, понимая, что сами очутились в положении обвиняемых.
— Прав тот, кто сказал, что последние станут первыми, если судить по уму, — продолжал он. — Да не все на земле делается так, как должно быть! Государства не имут совершенства. Наше общество обуреваемо крамолой. Заблуждаешься ты, Иван, замахнувшись бомбой на человеческое учреждение. Нельзя все сразу ломать. Надо просветить умы, чтобы смягчить сердца. Тогда настанет время. Не по нутру тебе именитые люди? А сам в герои лезешь. Говоришь, ничего нет кроме пустоты, а ты — сильный и заполнишь ее собою. Повторяешь слова лжепророка Заратустры: «Мы живые боги, слово наше равносильно судьбе». Всех несогласных искоренишь — сам господином станешь. Как же верить в твою правду, если она также служит насилию? Обещал ты извести всех несогласных с тобою?
— Обещал, — подтвердил Каляев как бы сам себе. — Я рассчитывал тогда на успех. Обещание помогало общему делу. Поднимутся десятки тысяч людей, соединивших свою судьбу с моею.
— Твоих сообщников мы знаем, — прервал его судья, — скажи нам, кто тайный враг твой.
— Не скажу.
— Дело твое, — сказал судья.
— Я дал клятву сохранить тайну и сдержу ее.
Каляев твердо поднял голову.
— Кнут не судья, а правду сыщет, — строго закончил судья, намекая на пытку. — Не таись, сказывай про своих тайных врагов. Побереги себя.
— Не скажу, — с мрачной решимостью повторил Каляев.
Он беспокойно глянул на судью, разрешая ему распорядиться, как знает.
— Пытать! — приказал судья тоном человека, привыкшего к ужасам застенка.
Роли переменились. Палачи теперь бросились на него, привязали ему руки к концу зеленоватой веревки, а ноги забили в тяжелую дубовую колоду. Дружно ухватились они за другой конец веревки и потащили. Каляев вскрикнул. Деревянный блок жалобно заскрипел, словно оплакивая его горькую участь. Зеленоватая веревка натянулась, как струна. Он закачался, медленно подымаясь к блоку вслед за своими руками, испытывая нестерпимую боль в лопатках. Страшными глазами глядел он на судей и на узников, а руки его продолжали подтягиваться к жалобно скрипевшему блоку, таща за собой вытянувшееся и коченеющее тело с тяжелой колодой на ногах.
— Первый кнут, — пропел судья.
Заплечный мастер, отступив на шаг, ловко взмахнул кнутом. Клочья располосованной одежды поползли с плеч. Кровь брызнула из рассеченного тела. Каляев закрыл глаза и стиснул зубы.
— Молчишь? Поглядим, кто кого перемолчит!
Он лихорадочно дрожал, обливаясь холодным потом.
— Другой кнут, — пропел судья...
Каляев проснулся... Свет в башню проникал только через окошечко в двери, которая вела в караульную. Там раздавались голоса, грубая брань сменялась солдатским смехом. Потом в караульной все смолкло. Только сапоги по кирпичному полу звякали шпорами. Часовой, позевывая, медленно бродил у двери, ударяя в нее при поворотах ножнами сабли.
